— Вероятно, потому что ему приходилось выживать с самого юного возраста, — вставляет Мариус, не сводя глаз с Приста. Но Отец Кузницы качает головой.

— Нет. Все рекруты были искушены в уличной жизни. Они выживали вопреки всему, и именно поэтому мы их выбирали. Но Лот Двадцать Семь был не просто мастером выживания. Он был рожден смертоносным. С талантом к убийству, с выдержкой и жаждой крови, чтобы совершать его.

— Что возвращает нас к его связям с Триумвиратом, — добавляет Мариус. — И к тому, что делает с ним запах крови. — Его взгляд скользит вниз, на мертвого охранника позади нас, затем снова вверх. — Посмотрите на него сейчас, он едва сдерживает свои порывы.

Я прослеживаю за его взглядом и смотрю на лицо Приста. Он сосредоточен, как машина для убийства, но его ноздри и впрямь раздуваются. Яремная вена лихорадочно пульсирует, мышцы напряжены. Я бы списала это на стресс, ведь воздух здесь такой тяжелый, что мог бы раздавить динозавра, но, судя по всему, причина не в этом.

— Его желание защитить девчонку пересиливает даже жажду крови, — продолжает Мариус. — Что вы думаете об этом, Отец Кузницы?

— Обеспокоен.

— И это все? Разве это предательство не делает его менее ценным активом и для Клириков, и для Ордена? Наверняка у вас на уме есть какое-то наказание. Я знаю, что вы не занимаетесь простым исправлением.

Отец Кузницы продолжает сверлить нас взглядом, и я смотрю на него в ответ, каждой клеточкой тела осознавая, что жизнь Приста зависит от него. Единственная выразительная часть его лица — это жадные глаза, и они ясно дают понять: он жаждет вовсе не смерти Приста. Это что-то другое, от чего у меня по коже ползут мурашки.

— Никакое другое наказание, кроме смерти, вас не удовлетворит? — спрашивает он Мариуса.

— Он приставил нож к моему горлу, когда я кончал в глотку женщине. Это государственная измена, и она дает мне право приказать убить его на месте. — За напускным самообладанием Мариуса скрывается ярость, но, что удивительно, не ненависть. Это заставляет меня ухватиться за возможность.

— Я сделаю все, что попросите, — выкрикиваю я. — Все что угодно, только не убивайте его.

Воздух внезапно становится еще тяжелее. В комнате, набитой хнычущими девчонками и полуголыми мужчинами, кишащей охранниками, мы с Пристом — главное шоу.

Жуткий Отец ничего не говорит, но мне кажется, это лишь потому, что он хочет увидеть, как далеко я зайду. Сколько именно он сможет из меня вытянуть. Но Мариус улыбается шире, в его глазах вспыхивает восторг. Он ждал этого.

— Все что угодно, вот как, — говорит он. — Ты ясно дала это понять, когда предложила свою жизнь в обмен на его. Но с другой стороны, он предложил свою в обмен на твою, когда заслонил тебя собой. Если попытка убийства была изменой Ордену, то это измена Клирику и монастырю. Это смертный приговор, как ни крути. И даже если бы мы смогли его простить, какой сигнал это подало бы остальной части нашего заведения? — Он качает головой и цокает языком, будто хочет мне помочь, но не может, ебаный ублюдок. — Лучшее, что я могу для вас сделать, — это позаботиться о том, чтобы вас похоронили вместе.

— Мы могли бы оставить девчонку в живых, — вставляет Отец, привлекая всеобщее внимание. Прист прищуривается, глядя на него. — Я должен ее матери услугу, — поясняет старик, когда Мариус вскидывает брови в безмолвном требовании объяснений. — Но за это придется заплатить.

— Называй цену, — обрывает его Прист.

Хитрая ухмылка кривит бескровные губы старшего клирика.

— Мы увидим и запечатлеем всю глубину твоей порочности, — говорит он своим призрачным, скрежещущим голосом. Ближайшие к нему охранники морщатся, словно его голос излучает волны, разрушающие мозг. Его взгляд скользит по моему телу, теперь уже наполненный зловещим сладострастием. — Ты возьмешь ее здесь, на глазах у всех нас, и это не будет нежно или с любовью. Это будет так грязно и жестоко, как только способен твой поганый член.

Меня прошибает пот. Из всего, что я ожидала услышать из уст этого человека, это было последним. Прист за моей спиной не двигается ни на дюйм, его пистолет все еще направлен на Мариуса, но это не могло не ударить его наотмашь. Если только...

— Ты уже не в первый раз подвергаешь его сексуальному насилию, — шепчу я, начиная понимать.

Мариус взрывается смехом.

— Ну и ночка откровений. — Он хлопает себя по бедрам, словно только что заключил выгодную сделку. — По рукам. Он жестко трахнет ее для вашего развлечения, а потом она сможет уйти. Но при одном условии. — Он поднимает палец. — Я убью его, когда вы закончите снимать его монструозный хер в деле.

У меня кожа дыбом встает. Уровень зла, на который способны эти люди, заставляет ад казаться уютной альтернативой.

— Нет, — возражает Отец. — Прист Уорд — создание монастыря. Он будет лишен титула, привилегий и прав и снова станет Лотом Двадцать Семь. А затем я сделаю с ним то, что сочту нужным.

Мариус хмурится.

— Хммм. Понятно. Наконец-то ты до него доберешься, я знаю, ты этого очень давно хотел.

Это подтверждает мои худшие опасения, и ярость сдавливает мне горло.

Священнослужитель медленно переводит взгляд на Мариуса. Его взор тяжелый и проницательный, но Мариус отвечает на него так, будто сказанное им — самая естественная вещь в мире.

— Вы считаете себя вправе покончить с ним из-за государственной измены, а я, возможно, жажду его в ином смысле, — говорит он со смертельным спокойствием, — но давайте не забывать о чужих инвестициях. О чужом проекте. Почему бы нам не позволить ему решать судьбу Лота Двадцать Семь?

Я прижимаюсь ближе к Присту, замечая, что он опустил пистолет, но его тело остается напряженным. Я бы взглянула на него, чтобы понять, что не так, но боюсь отвести глаза от этих двух кусков дерьма, решающих его участь.

Мариус поджимает губы.

— Знаете что, вы правы. С этим мы разберемся позже, — говорит он. Затем поворачивается к Присту: — Итак, вывод прост. Ты демонстрируешь всю глубину своей порочности, как выразился Отец, чтобы удовлетворить своего старого доброго хозяина, и девчонка живет. Если кто-то из зрителей захочет подрочить во время шоу, они вольны это сделать. — Он поднимает палец. — Попробуешь убить их в порыве ярости — и сделка аннулируется.

Прист мечет в него искры глазами. Я уверена, что если бы взгляды могли убивать, Мариус просто упал бы замертво.

— Если это поможет, и на случай, если ты пропустил, — продолжает он, наслаждаясь пыткой Приста, — знай, что прямо перед тем, как ты приставил нож к моему горлу, она была зажата между двумя парнями, открыв рот для третьего члена.

Я резко оборачиваюсь, хватая Приста за куртку.

— Это неправда! То есть все было не так, как казалось!

Но я даже не могу заставить себя посмотреть ему в лицо. Мои глаза наполняются слезами. Это то, с чем он не может справиться: его черты искажаются в выражении предательства, которое сокрушает мое сердце, как кувалда. Какими бы ни были причины, меня фактически трахали на этом диване, когда он вошел, и этого не изменить.

— Я знала, что ты собираешься похитить Мариуса, рискуя жизнью, рискуя всем. — Я вцепляюсь в его куртку, прижимаясь к нему, всем телом умоляя его понять. — Я хотела вмешаться, остановить тебя, прежде чем ты совершишь безрассудство, но только сделала все хуже. За это мне горько, до глубины души жаль, но ты должен мне верить, я никогда не изменяла тебе.

— Изменяла тебе, — повторяет Мариус. Не думаю, что за всю ночь что-то заставляло его чувствовать себя таким живым, как этот наш обмен репликами, за исключением, возможно, момента, когда Прист держал нож у его горла и его жизнь висела на волоске. Это явно привело его в восторг. — Значит, между вами все действительно было серьезно. Вы состояли в официальных, пусть и тайных, отношениях.

Я подавляю все остальное, что хочу сказать, потому что этот ублюдок использует каждое слово против нас. Даже сейчас я продолжаю все усугублять, поэтому я использую только глаза, чтобы говорить, чтобы умолять.