Эти последние слова пробуждают во мне что-то, что я изо всех сил пыталась подавить все это время. Я хватаюсь за куртку Приста, притягивая себя ближе к нему. Прежде чем заговорить, я вдыхаю его аромат осенних ночей и опасного мужчины, возможно, в последний раз. Меня захлестывает чувство вины.

— Просто отпусти это, — шепчу я. — Я пойду добровольно. Я с радостью умру, если это понадобится, чтобы спасти твою жизнь. Только прости меня, если сможешь. Я пришла сюда, пытаясь спасти тебя, но я все запорола, и я сделаю что угодно, чтобы все исправить. Мне так жаль, пожалуйста, видит Бог, я надеюсь, ты мне веришь.

Его мускулы под курткой натягиваются. Я запечатлеваю поцелуй прямо посреди его спины, а затем делаю долгий, прерывистый вдох, впитывая его запах. Собрав все свое мужество, я выхожу из-за его спины, и он не пытается меня остановить. Он лишь поворачивает голову в сторону, чтобы посмотреть на меня сверху вниз.

Мои глаза горят от вины, когда встречаются с его взглядом. Эти прекрасные золотистые, похожие на рысьи глаза, в которых я чувствую себя такой понятой; эта душераздирающая глубина и лицо такой брутальной красоты. Вечно присутствующая, но приглушенная жестокость исчезла, сменившись чем-то, что я не могу прочесть, но отчетливо ощущаю — тихим, но напряженным.

— Прости меня, — повторяю я со слезами на глазах. Я пожираю его взглядом, понимая, что он знает. Он видел меня зажатой между теми тремя парнями, и если бы мы выжили в эту ночь, мы были бы сломлены навсегда.

По крайней мере, я не заберу это бремя с собой в могилу — эту ложь, которую я никогда не произносила, но в которой жила. Если после смерти все еще любят, то я, по крайней мере, буду любить его без ограничений и болезненного гнета тайн.

Я поворачиваюсь к Мариусу, сжимая кулаки. Я встаю перед Пристом, заслоняя своим телом как можно большую часть его фигуры.

— Давай, командуй своему расстрельному отряду, — говорю я Мариусу. — Если это то, что нужно, чтобы удовлетворить твою жажду боли и страданий.

Мариус окидывает меня взглядом, словно все еще взвешивает решение. Я усмехаюсь, желая, чтобы он поскорее с этим покончил.

— Ну же, ты ведь уже сделал выбор, — говорю я. — Ты уже заставил одного парня нажать на курок. Что же теперь тянешь?

Мариус просто поднимает глаза, будто ответ стоит у меня за спиной.

Прист, должно быть, что-то сделал.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, как он целится из пистолета прямо в Мариуса поверх моей головы. Лощеное, черное, эффективное с виду оружие.

— Ты сдохнешь раньше, чем любой из твоих лакеев коснется своего пистолета, — заявляет он с таким спокойствием в голосе, которое могло бы вскрыть череп.

— И ты быстро отправишься следом, — парирует Мариус.

— Я бы не был так уверен. — Затем, обращаясь к людям: — Если кто-то из вас нажмет на курок, Зейн Торнгрен прикажет убить вас всех, как только вы выйдете из этого зала.

Мариус хранит молчание, покусывая щеку изнутри, его взгляд ожесточается.

— Смело со стороны Торнгрена — объединиться с тобой против члена Триумвирата. Смело, но не неожиданно. Вот почему я обзавелся собственными союзниками. — По его сигналу люди, толпившиеся у одного из входов, расступаются, освобождая дорогу самому неожиданному человеку.

Совершенно лысая голова с этими жутко неподвижными глазами, каждая рука спрятана в противоположный рукав рясы — это сразу бьет по мне. Он устремляет на меня взгляд, от которого бросает в дрожь, словно он — само воплощение зла. Я прижимаюсь ближе к Присту, под его все еще вытянутые руки с пистолетом, словно могу защитить его от чистой злобы, исходящей от этого человека. От подобия улыбки, что порхает на его бледных губах.

— Похоже, вы были правы, Отец Кузницы, — говорит Мариус. — Старший брат и впрямь сорвался с катушек. Мне жаль, что ваши надежды вернуть его на путь истинный рухнули. — Затем, обращаясь к Присту: — До Отцов Кузницы дошли слухи, и доказательства, — что ты пошел против системы. Обоснованные обвинения обычно влекут за собой немедленное расследование в трибунале, но он настоял, что его присутствия будет достаточно, чтобы обуздать тебя. Сказал, что ты слишком умен, чтобы продолжать путь к проклятию, когда увидишь его здесь. — Он поворачивается к Отцу, изображая сострадание. Рискнув бросить взгляд на его пах, я вижу, что он успел привести себя в порядок, и его ремень теперь плотно застегнут.

— Кто бы мог подумать? — продолжает он. — Старший брат, надо же, лучший из Клириков. Ваша главная звезда, ваш неподкупный Терминатор, ваше лучшее и самое жестокое творение. Он — человек-легенда. Правда ли, что в яме его боялись даже бойцовые псы?

Отец Кузницы кивает, не сводя глаз с Приста, который смотрит прямо на Мариуса, наставив на него пистолет. Ничто не может отвлечь его от цели.

— И что именно их пугало? В конце концов, он был всего лишь мальчишкой, вашим новейшим рекрутом, — настаивает Мариус с притворным любопытством. Это шоу не для него. Он хочет, чтобы я это услышала.

— Лот Двадцать Семь не был нашим рекрутом, — подает голос Отец Кузницы; его скрипучий голос звучит тихо, словно призрак, притаившийся в стенах. — Его прислал Орден, приказав нам обучить его. Такие требования в то время были редкостью, обычно Орден оставлял поиск талантов нам, Отцам Кузницы. Прошли годы, прежде чем мы узнали, как Лот Двадцать Семь был связан с Триумвиратом.

Он делает паузу, явно не ради Мариуса. Оба мужчины следят за реакцией Приста. Мой взгляд мечется между ними тремя, я пытаюсь осмыслить услышанное, но мозг отказывается работать. Ясно одно — Прист не знал, что его вербовка связана с Триумвиратом. Эта информация призвана дестабилизировать его.

— Тем не менее, нам позволили проверять его так, как мы сочтем нужным. Первое испытание — всегда яма. Рекрутов морят голодом почти до смерти, затем бросают внутрь, и решетки захлопываются. Туда же запускают полдюжины голодных бойцовых псов. А затем человека. Раненого, истекающего кровью. Псы голодны, дети тоже, а раненый человек готов на все, чтобы спастись. Так получается яростная схватка между существами в режиме выживания, и так выявляются достойнейшие.

Я чувствую, к чему все идет, словно в фильме ужасов, который я бы предпочла не смотреть. Но в то же время мне нужно знать. Мне нужно знать, откуда взялся Прист.

— Это не та битва, в которой мальчишки могут победить, и мы этого от них не ждем, — продолжает Отец. — Мы лишь ждем, что они выживут. В этом и заключается испытание. Обычно в итоге одному или двоим удается спастись. У раненого — всегда Клирика-предателя — достаточно навыков, чтобы натравить псов на детей или перебить собак. Их обычная стратегия — натравить псов на детей и, используя это замешательство, прикончить животных по одному. Люди обычно слишком слабы для чего-то большего — мы хотим, чтобы у детей и животных были равные шансы, а это возможно лишь потому, что Клирик тяжело ранен. Это также одно из испытаний, через которые должен пройти Клирик-предатель, чтобы получить еще один шанс. — Здесь он делает паузу, передавая остальное молчанием — они никогда не справляются. Но речь не о Клириках, а о рекрутах и о Присте. — Однако в ту ночь, когда Лота Двадцать Семь бросили в яму, все пошло иначе.

Мерзкий ублюдок не спешит продолжать, что приводит в восторг Мариуса, пристально наблюдающего за лицом Приста.

— Лот Двадцать Семь убил Клирика. Жестоко. Но, прежде всего, искусно. Он медленно кружил вокруг мужчины, как маленькая тощая обезьянка на четвереньках, но его глаза... его глаза были полны чего-то, чего мы раньше не видели. Странное упрямство, ненормальное, особенно для детей его возраста.

— Думая, что мальчик — легкая мишень, Клирик бросился на него, и в тот же миг на него кинулась одна из собак. Мальчик отпрыгнул в сторону в последний момент, позволив им столкнуться. Когда это повторилось, мы поняли, что он все просчитывает. Он точно знал, как заманить их обоих к себе под нужным углом. Он знал, как использовать окружение, чтобы устранить охотников. Он делал это раньше.