Сад исчезает, пока я сливаюсь с ней, и яростный поток нужды и обладания затапливает меня. Я кусаю ее нижнюю губу так сильно, что едва успеваю остановиться, прежде чем почувствую вкус ее крови во рту. Страх перед тем, что это может спровоцировать, заставляет меня разорвать поцелуй, но она цепляется за меня, ее глаза закрыты, а губы жаждут продолжения. Я отрываю ее от своего тела, крепко держа за волосы и наклоняя ее голову так, чтобы она была вынуждена смотреть мне в глаза.

— Сначала я оттрахаю твое личико, — обещаю я, заставляя ее опуститься на колени, не выпуская ее волос. — Просто чтобы прояснить: это не ты сосешь у священника в кустах. Это я использую твой ротик как свалку для своей кончи. Сегодня я сделаю тебя своей подстилкой.

Она дрожит от предвкушения. Вместо того чтобы отбиваться руками, она хватается за края своей рубашки и разрывает ее, обнажая грудь в бюстгальтере пуш-ап; маленький черный галстук небрежно свисает прямо между ними.

Я резко втягиваю воздух, обхватив свой большой шрамированный член у основания прямо перед ее лицом. Я смотрю вниз на него, вздувшийся от вен и готовый залить это красивое лицо струями спермы, помечая ее как свою. Она облизывает губы, глядя на него жадными, тоскующими глазами.

— Черт, Прист, как же я по этому скучала.

Она обхватывает рукой мой ствол, сразу над моей рукой. Наши ладони соприкасаются, а кончик все еще торчит наружу. Она высовывает язык и похотливо проводит им вокруг головки, прикрыв глаза. Она издает восхитительный звук, будто пробует мороженое, а не лижет член.

Я медленно дышу через нос, чтобы сдержать порывы. Предполагалось, что здесь не будет никакой инициативы с ее стороны, но ничто не сравнится со зрелищем того, как Хейли наслаждается мной, боготворит мое тело, потому что она действительно этого жаждет.

Она открывает рот, готовая принять меня. Я останавливаю ее.

— Нет, маленькая кошечка. Все будет не так.

Удерживая ее за волосы, я отстраняюсь ровно настолько, чтобы держать член наготове в нескольких дюймах от ее рта.

— Открой, — приказываю я.

Она повинуется, глядя на меня снизу вверх с неистовым вожделением в глазах. Желание быть использованной ради удовольствия извращенца. Но мне нужно, чтобы это зашло глубже.

— Пока это будет происходить, я хочу, чтобы ты думала о нашем прошлом. — Держа член у основания, я медленно толкаю его в ее рот, наблюдая, как эти прекрасные губы натягиваются, а рот растягивается на чем-то слишком большом для нее. С каждым дюймом, который она проглатывает, я продолжаю говорить: — Человек, который трахает тебя в рот, — это тот самый, кто вырезал твоих охранников и раскидал их трупы по всему дому. Тот, кто содрал кожу с твоего отчима заживо прямо у тебя на глазах. Монстр, которого ты предала, но который тебя не отпустит.

Я отстраняюсь только для того, чтобы снова с силой вогнать член ей в рот, заставляя ее давиться. Я толкаюсь глубоко в ее глотку, переходя грань комфорта, и наблюдаю, как в ее глазах вскипает влага.

— Теперь тот же самый человек использует тебя как подстилку в темном саду.

В ее глазах что-то вспыхивает, когда я это произношу. Она пытается сосать, несмотря на дискомфорт, разминая собственную грудь руками. Я рычу, ненавидя то, что у нее есть свобода распоряжаться ими по своему усмотрению. Мне нужно лишить ее воли, подчинить своей власти целиком и полностью.

Я смотрю на нее сверху вниз: в клетчатой юбке, на коленях в грязи, выставившую мне свои титьки, пока я вонзаю свой большой шрамированный член ей в горло. Животный звук вырывается из моей груди, когда я вынимаю его у нее изо рта. Она жадно втягивает воздух, но лишь для того, чтобы закашляться от лишней слюны; я наблюдаю за ее милым личиком, раскрасневшимся и возбужденным. Она бросает свою грудь и тянется руками к моему члену, как к любимой игрушке.

— Нет, — рычу я, отталкивая ее руки и хватаясь за галстук, который свободно болтается у нее на шее. Я опускаю чашечки ее лифчика, высвобождая эти сладкие упругие груди. Она выгибается навстречу мне, ее губы приоткрываются в стоне.

Мне стоит огромных усилий не схватить их, заставить себя просто смотреть, как они колышутся, ища контакта, но задевая лишь воздух.

— Пожалуйста, Прист, — скулит она, умоляя всем своим разгоряченным телом.

Я смотрю на нее как бог, у которого ищут милости, а затем наклоняюсь, чтобы сорвать галстук с ее шеи. Я хватаю ее за запястья и с привычной легкостью связываю их, затягивая тугой узел.

— Будь хорошей девочкой, и, может быть, я позволю тебе подрочить этому монстру. — Я обхватываю себя за яйца, держа член прямо перед ее лицом.

Она облизывает губы с такой жадностью, что мои яйца сжимаются. Я чертовски близок к тому, чтобы выстрелить струями спермы ей в лицо, но я не могу отпустить ее так просто.

— Трахни меня в лицо, Старший брат, трахни жестко, — понукает она, и, клянусь, если я продержусь еще хоть немного, у меня начнется дикая боль в яйцах. Я напрягаюсь, не шевелясь, пытаясь вернуть самообладание, но маленькая искусительница высовывает язык, приглашая провести по нему членом.

Я усмехаюсь, глядя на нее сверху вниз, и качаю головой.

Она издает короткий недовольный звук и дергается ко мне с высунутым языком. Посмотрите-ка на нее. Я только что грубо запихивал ей в глотку, а она умирает от желания получить еще. Я знаю, что этот глубокий минет причинил ей боль, заставил давиться, и все же она жаждет этого.

— Сначала ублажи меня, и тогда получишь желаемое.

— Все что угодно, — обещает она с лихорадкой в голосе. — Я сделаю все, что захочешь.

Я удовлетворенно хмыкаю — ее покорность достигает самых извращенных уголков моей души. Я хочу уничтожить ее достоинство, но Бог или кто там правит этой гребаной вселенной знает, что это не для того, чтобы причинить ей вред.

Я люблю эту женщину. Я мог бы кричать об этом с самой верхушки монастыря. Я бы, сука, сжег весь мир ради нее, а потом с радостью отправился за это в ад. Но уровень доминирования, который мне необходим, чтобы верить, что она принадлежит мне, — это бездонная пропасть, требующая ее полного уничижения, обнажения ее до самой сути. Именно это движет мной, когда я отдаю следующий приказ.

— Встань и раскрой свою киску пальцами. — Мой голос становится низким, как расплавленная яма из преисподней. — Предложи мне свою щель.

Улыбка дрожит на ее губах, но она закусывает нижнюю, чтобы не дать ей расплыться. Порочная нужда мерцает в ее глазах, когда она поднимается. Мне трудно удержаться и не помочь ей, но сейчас речь идет о том, что она сама отдается мне как шлюха.

Ей удается встать на ноги, слегка их расставив; на коленях грязь, связанные запястья перед собой. Она немного покачивается, пока не находит равновесие, подол ее юбки все еще заправлен за пояс. Без трусиков, с ее мокрой и блестящей в свете фонарей щелью, она выглядит как само воплощение порока. Жар ползет по ее голой груди с этими твердыми, как камешки, сосками. Ее бедра подаются вперед, колени подгибаются, чтобы показать мне свою киску, словно распутница, предлагающая свою грязь в темном средневековом переулке.

Моя выдержка висит на волоске, когда ее связанные руки тянутся к киске, и два пальца скользят между складок, раздвигая их для меня.

Мой кулак сжимается вокруг члена, яйца натянуты так, что я готов войти в нее по самые гланды.

Ей это нравится, маленькой сирене. Ее блаженная ухмылка говорит об этом, пока она раскрывается передо мной.

— Этого ты хочешь, отец? — поддразнивает она, приглашая меня окончательно потерять рассудок. — Это мое наказание за то, что я погрязла в грехе? То, что я должна доставлять себе удовольствие на твоих глазах? — Ее веки опускаются, затеняя глаза. Она водит пальцами между складок, и, блядь, эти влажные звуки, когда она начинает ритмично себя ласкать.

Она подается бедрами вперед, чтобы мне открылся четкий, порнографический вид. Мышцы ее бедер над гольфами напрягаются, а когда они начинают подрагивать, я понимаю, что ее бьет дрожь от удовольствия и от самого факта того, что я смотрю.