— Я не против пиратов, нет-нет! — вспомнив, кто мы такие, поспешно заверил плотник. — Каждый зарабатывает на жизнь, как может, верно, джентльмены? Но я растил этого мальчишку, как родного сына, кормил, одевал, обучал ремеслу, а он задумал удрать, не отработав и половины сожранного!

— Почему ты назвал его пиратским отродьем? — спросил я.

Плотник посмотрел на своего подопечного и с отвращением сплюнул. Вцепившийся в борт шлюпки дрожащий крысеныш и вправду вызывал отвращение. Я успел пожалеть, что лишил его заскорузлых от грязи лохмотьев — с отца станется потребовать, чтобы я поделился с матлотом своей одеждой.

— Это была шутка, джентльмены! — испуганно сказал плотник. — Слабоумный Бен, стоило ему хлебнуть ахиока,[1] начинал расписывать, каким ужасным пиратом он был, вот поэтому…

— На каком корабле он плавал? — перебил я.

— Он плавал в собственной блевотине, стоило ему дорваться до выпивки! — У плотника не хватило духу обозвать меня идиотом, но было видно, с каким трудом он удерживается от ругательств. — Старик был таким же пиратом, как моя мамаша — королевой Англии! Никчемный, ленивый, глупый… И сынок весь в отца! А ну, подь сюда, неблагодарная тварь…

Плотник вброд рванулся к шлюпке, но Стив пихнул его лопастью весла в живот. Бедняга согнулся пополам, а Каролинец посоветовал:

— Возьми на воспитание другого сиротку.

— И поищи себе другую одежду! — озаренный счастливой мыслью, добавил я.

Теперь, когда мы отобрали у здешнего плотника не только подмастерье, но и одежду, нам вряд ли удастся мирно кренговаться на южном берегу Эльютеры, но — плевать! Значит, будем кренговаться не мирно.

«Аланна Дин» уже шла под всеми парусами, кроме кливеров, а на «Сан Фелипе» все еще лазали по реям и тянули шкоты. Управляться с двухмачтовой шхуной было куда легче, чем с галеоном, поэтому отец отрядил на «испанца» половину нашей команды, и все-таки «Сан Фелипе» понемногу отставал. Чтобы не оторваться от него, нам пришлось спустить фор-топсель.

Боцман перестал дуть в дудку и хлопнул по спине перегнувшегося через борт юнгу.

— Эй, Килька Джек, капитан требует тебя в свою каюту.

Бывший подмастерье вместе с другими топал вокруг шпиля, поднимая якорь, помогал тянуть шкоты, а после ликующе смотрел то на туго натянутые паруса, то на удаляющийся берег Эльютеры. Но едва «Аланна» вышла из бухты на голубой простор, покрытый легкой рябью, как юнга позеленел, ринулся к борту и подарил рыбам все, что было у него в желудке.

— Эк его выворачивает! Если он так блюет при слабом ветерке, что же будет, когда посвежеет, — покачал головой Том. — Осади назад, парень! Не свались за борт, ты нам еще нужен!

Боцман оторвал юнгу от фальшборта и потащил за собой. «Аланна Дин» плыла, как по переливчатому шелку, но ноги Кильки выписывали забавные кренделя, он норовил повалиться то вправо, то влево.

— Что от него нужно капитану, как думаешь, Остин? — спросил Марселец.

— Карта, что же еще, — ответил я. — Толковая карта, нарисованная чернилами на бумаге, а не головешкой на песке.

Дверь капитанской каюты захлопнулась, и я затянул старую шанти, которая хорошо помогала скоротать время:

— Хей, хей, вперед!

Хей, дружно, разом, морской народ!

Не спотыкайся, толкай вперед,

Хей, взяли, разом, морской народ!

Под эту песню мы недавно вращали шпиль, в ней было три десятка заунывных куплетов, и я допел ее до конца… А из папашиной каюты так никто и не появился.

Тогда я завел «Русалку». Подтягивали мне только Дон и Канди, остальные болтали о сокровищах Морского Черта. Стив, вспоминая слова плотника с Эльютеры, сомневался, что отцом Кильки Джека и вправду был Бриджмен:

— Щенок мог наврать, чтобы попасть на «Аланну Дин» и удрать от своего хозяина. На спине мальчишки больше рубцов, чем у старого матроса британского флота.

На Одноглазого накинулось сразу несколько человек, в мечтах уже видевших себя богачами. Зачем плести байки о сокровищах, если достаточно наняться юнгой на любой зашедший на Эльютеру корабль?

— Папашу щенка не захотели взять на борт, — напомнил Стив. — Может, не захотели взять и сына. В их селении можно найти полдюжины парней, которые больше годятся в юнги, чем он, а заплатить за проезд он мог разве что ветошью, которую утопил Остин…

Из распахнувшейся двери капитанской каюты вырвался яростный рев, заставивший замолчать и спорщиков, и певцов. В следующий миг из каюты вылетел юнга: взять нужный курс ему наверняка помог пинок капитанского сапога. Пробежав три спотыкающихся шага, Килька Джек упал на четвереньки, прополз пару ярдов и лег ничком.

Папаша продолжал сыпать ругательствами, поминая всех морских и сухопутных чертей; под эти крики из каюты вышел боцман и зашагал к нам, держа что-то на вытянутых руках.

Все бросились к нему, толкаясь, жадно вытягивая шеи.

— Он нарисовал карту? Нарисовал? Покажи! Это она?

— Ага. Нарисовал. Вот она.

Том высоко поднял лист.

Все застыли.

На листе было начерчено нечто вроде паутины, которую порвал бьющийся в конвульсиях издыхающий паук. Нижнюю часть листа густо марали желто-зеленые пятна.

— Это карта клада Морского Черта? — спросил Торвин Крикун. В драке он был хоть куда, но соображал туговато.

— Ага. — Том явно не знал, смеяться или браниться. — Килька сказал, что при такой ужасной качке не может провести ни единой верной черты. Извел впустую два листа, это третий. Первые две карты были еще хуже, над этой он трудился как проклятый…

С кормы донесся протяжный стон: сын Морского Черта, поднявшись, опять перевесился через борт.

— … А потом он на нее сблевал, — закончил Том.

[1] Ахиок — пальмовое вино.

Я пробежал по бушприту, потом — по утлегарю, удерживая равновесие так, будто под моими ногами был не уходящий круто вверх брус, а широкая палуба.

Когда я впервые такое проделал, папашины вопли чуть не сорвали с «Аланны» все паруса, и я узнал на своей спине, что такое трехвостая плетка. После этого я два дня не мог не то что бегать, но и ходить. Мою спину, изодранную просмоленными узлами, поливали соленой водой, чтобы раны не загноились, и это было больнее самих ударов… Едва оклемавшись, я повторил свой трюк, когда мы шли при свежем ветре курсом бакштаг.

Кто, по-вашему, победил в битве упрямцев?

Сейчас капитан даже глазом не моргнул, когда я добежал до конца утлегаря и уселся на брусе верхом, упираясь босой ногой в утлегарь-перт.[1] Теплый ветер трепал мои волосы, обдувал голую грудь, подо мной пенилась ярко-синяя вода, я широко раскинул руки и представил, будто лечу. Том порой ворчал, что когда-нибудь резкий порыв ветра смахнет меня с этого насеста и прощай, Молодой Волк! — но я только смеялся в ответ. Я бы не сказал такого вслух, но чувствовал, что «Аланна Дин» охраняет меня, как мать, и никакие порывы ветра мне не страшны.

— Нассау виден! — раздался крик марсового.

Я встал, оттолкнувшись от перта, крутнулся на одной ноге и побежал обратно по утлегарю, по бушприту, спрыгнул на палубу — и очутился нос к носу с Килькой. Юнга смотрел на меня огромными глазами, в которых мешались ужас и восторг.

— Как ты это делаешь? Как тебе не…

Тут его снова скрутило, он позеленел, метнулся к борту, а проблевавшись, сполз на палубу со стоном:

— Хочу умереть…

— Даже не мечтай сдохнуть, пока не нарисуешь карту.

— Встаем на внешнем рейде! — раздался крик отца. — К повороту оверштаг![2]

Перепрыгнув через Кильку, я побежал по палубе под переливы боцманской дудки.

Город Нассау на острове Нью-Провиденс был для меня почти таким же домом, как и «Аланна Дин». Здесь мы сбывали добычу, проматывали полученные деньги, дрались или заводили дружбу с другими береговыми братьями. В Нассау набирались команды, в игорных домах за одну ночь спускались целые состояния, обиды улаживались с помощью сабель и пистолетов, а женщины всегда были готовы приласкать вернувшегося из прибыльного рейда флибустьера. Здесь я, как говорится, стал мужчиной (хотя считал себя мужчиной задолго до ночи, проведенной с рыжей Мэг из «Толстухи Бетти»), здесь впервые напился так, что Дону и Стиву пришлось по очереди тащить меня на причал на спине. Я знал все местные таверны и увеселительные дома, не раз вместе с отцом бывал в доме губернатора Беннета… Но никогда еще не видел, чтобы на подходе к Нассау творилось такое.