Живой мертвец поравнялся со столом и — БАМ! — на его голову обрушилась тяжелая счетная книга. Кривоногий упал, разок дернулся и затих, став мертвее мертвого, а Килька с пронзительным воплем швырнул книгу в долговязого. Я инстинктивно шарахнулся от шелестящего страницами снаряда, зато долговязый прыгнул к книге, как акула — к летучей рыбе. Он поймал том одной рукой за обложку, чуть ее не оторвав, уронил саблю и перехватил книгу второй рукой. Потом сделал движение к столу, и Килька с новым испуганным воплем метнул в него бронзовую чернильницу. Попади он противнику в лоб, он мог бы прошибить ему башку, но мазила угодил лишь в плечо. Долговязый, прижимая книгу к груди, выскочил из комнаты, я ринулся за ним, но на площадке остановился, как вкопанный.

У подножия лестницы лежал на боку Дон, рядом с ним на коленях стояла Мэгги. Долговязый перескочил через Каролинца, растолкал попавшихся на пути посетителей таверны и скрылся в табачном дыму. Мэгги не обратила на него внимания, молча раскачиваясь взад-вперед.

Я сбежал по ступенькам и упал на колени рядом с Каролинцем. Кто-то уложил его двумя выстрелами: одна пуля попала в позвоночник, другая — в шею сбоку. Если Дон умер не сразу, то очень быстро. Положив руку на еще теплое плечо, я перевернул его на спину. Невидящие синие глаза уставились в закопченный потолок.

— Мэгги! Кто это сделал? Кто?

Мэг показала рукой в колеблющийся дым, в котором больше не пели. По ее щекам текли слезы, она широко разевала рот, но не издавала не звука.

— Кто сделал, того уж нет, — мрачно сказал старый Гриф, который стоял позади дочери. — И тебе лучше отсюда уйти, Молодой Волк. Лучше тебе никогда больше здесь не появляться.

Старик со сморщенной шеей и тяжелыми веками, и вправду похожий на грифа, попятился под моим взглядом.

— Кто. Это. Сделал? — сквозь зубы повторил я.

Гриф молчал, но один из людей, собравшихся возле тела Каролинца, буркнул:

— Хромой дьявол.

— Какой дьявол?

— Дьявол на службе у дьявола.

Мэгги сделала глубокий судорожный вдох — и завыла.

Кто-то тронул меня за плечо.

— Остин, тот человек унес книгу! — сообщил перемазанный чернилами Килька то, что я и без него прекрасно знал.

[1] Имеется в виду король Англии Георг I.

Ночь в Карибском море наступает быстро: еще недавно пекло солнце, и вот уже в безлунном небе высыпали яркие огоньки звезд. Самые большие огни зажглись в гавани и на внешнем рейде — кормовые и носовые фонари кораблей.

Закрепленный на штоке кормовой фонарь «Аланны Дин» бросал желтоватые отсветы на ожесточенные злые лица. На юте собралось человек пятнадцать, остальные пьянствовали на берегу. Отец отпустил их без единого слова; я видел, что ему самому отчаянно хочется надраться. Мне не хотелось пить, мне хотелось убивать.

За один-единственный день мы потеряли двоих — не в морском бою, не в абордажной схватке, не в сухопутном набеге, а в городе, куда отправились повеселиться, в бывшей базе береговых братьев.

Труп Жана нашли случайно: хозяин «Висельника» обнаружил его в канаве за своей таверной и послал с мальчишкой весточку капитану «Аланны Дин». Удивительно, что хозяин узнал мулата — Жана не только истыкали ножами, ему выкололи глаза и отрезали уши. Дон умер быстро, но Жана пытали.

Жан никогда не говорил о боге, и никакой священник не бормотал над ним свою галиматью, когда труп бывшего раба завернули в парусину и опустили за борт в черно-звездную воду.

Тело Каролинца Мэгги не отдала. Она вопила, что Дона похоронят на городском кладбище, что его не сожрут акулы, и даже старый Гриф в конце концов махнул рукой и отступился от обезумевшей дочери.

После прощания с Жаном желавшие напиться отправились в двух шлюпках на берег, а остальные собрались на юте и долго молчали. Первым заговорил Барт:

— Жану развязали язык. Черная Борода захотел узнать, что за рыба наш Килька, и послал на разведку Хендза. Хромой дьявол выпытал у Жана про сына Морского Черта и нагрянул со своими людьми в «Три моряка»…

— Где чертов мальчишка подарил ему карту! — злобно крикнул кто-то из темноты.

Я почувствовал, как Килька сжался рядом со мной.

— Я не думал…

— Само собой! У тебя мозгов меньше, чем у медузы!

— Заткнись, — огрызнулся я. Теперь я узнал голос: ярился Черный Пьер, матлот Жана. — Откуда ему было знать, что те трое явились за картой?

Верней, за самим Килькой, если «встав, пош» означало «вставай, пошли». Я должен был об этом подумать, плевать, что на меня сразу насели двое умелых рубак…

— Жана убили из-за твоего матлота, — не унимался Пьер.

— Хочешь подраться? Сойдем на берег хоть сейчас!

— Никаких драк! — гаркнул папаша. — Мало нам покойников?

Но я продолжал теребить рукоять сабли.

Ярость и горе жгли мне горло и глаза. По Жану я не горевал, они вместе с Пьером появились у нас недавно (два беглых ямайских раба нанялись на «Аланну» «пороховыми обезьянами»[1] месяц назад), но Дон был в команде еще тогда, когда меня называли Волчонком. Каролинец слыл везунчиком и выходил без единой царапины из самых жестоких схваток. Я вспомнил, как он смеялся, когда картечь французского фрегата хлестала по палубе «Аланны», как дрался один против троих, стоя над Стивом, получившим выстрел в лицо. И вот везение Дона закончилось. Он не отправится с нами в Габон, не женится на Мэгги назло старому Грифу…

У меня руки так и чесались сорвать на ком-нибудь зло. Еще в «Трех моряках» я влепил Кильке пару хороших затрещин, но разве отведешь как следует душу на том, кто только втягивает голову в плечи и бормочет извинения.

— Ну? Сойдешь со мной на берег, Черный? — спросил я в темноту.

Темнота что-то неразборчиво проворчала и затихла. Пьер знал, что у него нет шансов выйти невредимым из схватки с Молодым Волком.

— Уймись, Остин, — устало сказал отец.

Он стоял, прислонившись к двери своей каюты, фонарь высвечивал только огненную шевелюру и такую же огненную бороду.

— Что было на карте, юнга? Что ты успел нарисовать?

— Камни, на которых засела «Фэнси», — убито отозвался Килька. — И прибрежные утесы.

— По твоим каракулям можно понять, что это за место?

— Н-не знаю…

— Это неважно, — вмешался Янссен. — Когда Жана пытали, он наверняка сказал, на каком мысу лежат сокровища. Но без подробной карты ублюдкам их не найти.

— Если на Остина и юнгу напали люди Черной Бороды, если они убили Каролинца и Жана, ты должен пойти к губернатору, капитан, — сказал Том. — Попроси у него позволения захватить «Сан Фелипе». Черная Борода отказался от королевской амнистии. Пусть Роджерс пошлет нам на подмогу солдат…

Не меньше дюжины человек завопили, что мы можем прямо сейчас взять на абордаж проданный Тичу галеон, без помощи губернатора! Не я один рвался отомстить, не я один не привык испрашивать губернаторского дозволения, чтобы свести с кем-нибудь счеты.

— У вас совсем отшибло мозги? — погасил вопли отцовский бас. — Если мы схватимся с Черной Бородой, пленные из его команды не будут молчать, и Роджерс узнает о кладе. Куда, по-вашему, тогда уйдет золото Морского Черта?

— То, что не осядет в карманах Роджерса, — в королевскую казну, — ответил Умник.

— Ни реала Георгу! — крикнул Гром Разящий.

— Я бы не поставил свою долю клада на то, что здесь замешан Тич, — вдруг заявил Янссен.

— Хромой дьявол на службе у дьявола, — напомнил я. — Так сказал пьянчуга в «Трех моряках».

— Он назвал имя? Кличку?

— Нет, но… Кто же не знает хромого Хендза?

— У Чарльза Вейна есть штурман Вивьен по прозвищу Кровавый Хромец, — задумчиво сказал Янссен. — У него в ноге засел кусок свинчатки, но с пистолетами он управляется не хуже, чем наш Молодой Волк — с ножами. Он любит привязать пленного к мачте и отстреливать у него по кусочку пальца, допытываясь, где судовая касса. А теперь скажите, что Хромца и Вейна нельзя назвать дьяволами.