Я родился в море, на шлюпе моего отца, между островами Тортуга и Эспаньола.

Шлюп был недалеко от Эспаньолы, когда умерла моя мать, и отец справил по ней кровавую тризну, в диком абордажном бою захватив двухмачтовую португальскую шхуну. Первый и единственный залп шхуны продырявил борт шлюпа, но после боя на скользкой от крови палубе осталось в живых только три португальца. Отец швырнул их в шлюпку, сунув каждому по бутылке рома: «Пейте за упокой души Аланны Дин!» Шлюп с пробитым бортом стал морской могилой моей матери, а отец с тех пор ходил на захваченной шхуне, назвав ее именем покойной жены — «Аланна Дин». Он поднимал на фок-мачте флаги разных стран, но всегда держал наготове свой собственный — черный, с белыми перекрещенными абордажными саблями под кроваво-красным сердцем.

Добравшись до французской части Эспаньолы, Сан-Доминго, отец совершил самую большую в своей жизни ошибку: оставил меня в селении Пор-Марго в «добропорядочной» католической семье, владевшей сахарной плантацией и тремя десятками чернокожих рабов. Он исправно платил за мое содержание, но лучше бы прокутил эти деньги, потому что добропорядочным я так и не стал. «Хорошие» детки дразнили меня «пиратским отродьем», и я дрался с ними, едва научившись ходить. Я воровал рыбацкие лодки, чтобы уйти в море, на поиски отца. Я крал кухонные ножи и учился метать их в цель. Никакие побои не могли меня усмирить, и семья, в которую меня подбросили, твердила, что мне суждена смерть на виселице, а после, конечно же, — ад.

Когда мне исполнилось девять, папаша в очередной раз завернул в Пор-Марго, чтобы заплатить еще за полгода моих сухопутных мучений. На следующий день он отчалил с утренним приливом и только к полудню обнаружил на борту «Аланны Дин» меня, спрятавшегося между канатными бухтами.

От жарких папашиных ругательств у меня чуть не вспыхнули волосы на голове. Он орал, что вернет меня плантаторам и я буду вести себя смирно, ядовитую медузу мне в глотку! — но я выхватил из-за пояса кухонный нож и поклялся расправиться со всей «добропорядочной семьей», как только попаду на Эспаньолу. Я так развеселил команду этим представлением, что отца уговорили оставить меня на борту: «Где старый Волк, там и Волчонок!»

Так началась моя настоящая жизнь.

Я мок и мерз во время ливней и штормов, питался черт знает какой дрянью, выпадал из подвесной койки при бортовой качке, надрывался, поднося ядра канонирам, когда «Аланна» схватывалась с серьезным противником… Но мое пребывание у «добропорядочных людей» таяло в памяти, как дурной сон.

В двенадцать лет я впервые участвовал в абордаже, получил свою долю добычи и стал полноправным членом берегового братства — буйного скопища пиратов, каперов, буканьеров, проматывающих награбленное на островах Ямайка и Нью-Провиденс и подчиняющихся только своим капитанам (и то не всегда). В четырнадцать я метал ножи так, что мог попасть клинком в муху с десяти шагов, и не хуже любого морского волка управлялся со снастями. Я побывал на всех островах Карибского моря, куда не был заказан путь флибустьерам, и на многих других, где для нашей братии всегда были наготове кандалы и петля.

Чарли Умник научил меня читать и писать, штурман Барт — вычислять курс корабля, и я бегло болтал и ругался на трех языках — английском, французском и голландском. На «Аланне Дин» неплохо уживались парни этих трех национальностей, а еще датчане, шведы и те, кто толком не знал своего роду-племени. Согласно сочиненному отцом уставу запрещалось приводить на борт женщин, в походе нельзя было играть в азартные игры («кто выиграет у своего товарища хоть песо, будет марунирован»[1]), поэтому между членами экипажа редко вспыхивали ссоры, а если такое случалось, разногласие полагалось улаживать только на берегу, в бою до первой крови.

«Аланна Дин» рыскала по всему Флибустьерскому морю, мы не раз захватывали корабли, намного превосходящие нас тоннажем. У папаши был нюх на добычу, он давно мог бы водить небольшую флотилию, набрав людей на призовые суда, но упорно выходил на промысел на четырнадцатипушечной «Аланне», с командой в пятьдесят человек. Береговое братство прозвало его Одиноким Волком, а некоторые называли Хитрым Волчарой за умение избегать ловушки, поджидающие каждого человека нашего ремесла. Меня несколько лет звали Волчонком, потом я стал Молодым Волком.

Ранним летом 1718 года нам дьявольски повезло: мы захватили испанский галеон с грузом кампешевого дерева. Где-то на краю света, в Европе, с Испанией был заключен мир, но в Карибском море любой испанский корабль до сих пор был самой желанной добычей флибустьеров, и губернатор Нью-Провиденса все еще выдавал каперские патенты[2] для захвата испанских судов. На «Аланне Дин» был поднят французский флаг, и не успели испанцы сообразить, что к чему, как мы подошли под их корму, и на нашей грот-мачте взвилось черное полотнище с перекрещенными саблями под сердцем цвета крови.

Испанский капитан оказался трусом и сдался, как только абордажные кошки впились в борт галеона и на палубу полетели горшки, начиненные порохом и кусками железа. Мы спустили пленных в шлюпку — пускай гребут, куда хотят, — взяли курс на Нью-Провиденс, сбыли драгоценное дерево в Нассау и, выплатив губернатору Беннету его долю, честно поделили барыш.

Все думали, что капитан, как всегда, продаст призовой корабль, но в последнее время мой папаша что-то чудил и не торопился расстаться с «испанцем».

Неделю мы проматывали вырученные деньги, а потом боцман и квартирмейстер вытащили нас из кабаков и борделей и «обрадовали» новостью: капитан приказал идти к Эльютере для кренгования[3]. Идти на двух судах — нашей «Аланне Дин» и трофейном «Сан Фелипе».

Кое-кто ворчал и чертыхался (кому охота выходить в море, когда в кошеле еще позвякивают монеты, а впереди ждет грязная скучная работа), но папаша рявкнул: «Или выполняешь приказ — или убираешься на берег, слизь подкильная!». Конечно, на берег никто не сошел. На суше мы еще могли побузить, но на борту приказы капитана и квартирмейстера держали нас в узде. Такой дикой вольницы, как в командах Беджеса или Смолла, на «Аланне Дин» никогда не было.

При хорошем ветре мы дошли до острова Эльютера, ввели суда в укромную бухточку, и во время ближайшего отлива наша шхуна, притянутая за мачты канатами к прибрежным деревьям, легла бортом на розовый песок. «Сан Фелипе» покачивался в двух кабельтовых от берега, на нем посменно дежурили три-четыре человека. С «испанца» сняли четыре пушки и установили их слева и справа от горловины бухты: если кто-нибудь осмелится потревожить нас с моря или с суши, он узна́ет, каково связываться с Одиноким Волком.

Но нас никто не тревожил, пока мы очищали днище шхуны от ракушек и водорослей, латали мелкие повреждения и смолили корпус. И мы не тревожили никого, кроме диких свиней, в изобилии водившихся на острове. Мы разбили лагерь на берегу и в свободное время добывали охотой свежее мясо, а избыток коптили впрок. А таких сладких ананасов, какие росли на Эльютере, я не пробовал больше нигде!

В трех милях от нашей стоянки было маленькое английское селение, но папаша строго-настрого запретил там безобразничать и даже нанял местного плотника в помощь нашему.

Вместе с плотником у нас в лагере поселился его подмастерье: тощий светловолосый парнишка, с виду — мой ровесник, оборванный и такой чумазый, как будто рядом не было моря и он с рождения не окунался в воду. Подмастерье до дрожи боялся своего хозяина, который колотил и бранил его за малейшую оплошность. Ругался плотник виртуозно, даже боцман Том поглядывал на него с удивлением. Я запоминал незнакомые мне выражения — пока не услышал то, которое было мне слишком хорошо знакомо. Подмастерье замешкался, поднося своему хозяину киянку, и плотник, прижав парня к стволу пальмы, влепил ему звонкую оплеуху.