Держась за нишу, укрывающую крохотный маячок, я завертел головой и увидел впереди еще один проблеск, а дальше — еще один.

Я нашел Пасть Дьявола!

Теперь мне предстояло проплыть по Глотке. Но это будет уже нетрудно: оставленные кем-то из детей «Аланны Дин» свечи укажут мне путь.

Отдышавшись, я плеснул на огарок водой: если португальцы будут рыскать по бухте на шлюпках, огонек не должен привести их в Пасть, как привел меня. Отцепившись от выемки, я поплыл к следующему огоньку.

Их оказалось около двух дюжин, огарков, прилепленных к выступам и выемкам; некоторые горели у самой воды, некоторые — высоко, оставленные прямо с борта шхуны в тех местах, где Глотка былау́же всего. Я загасил только первые два. Гасить остальные не было ни сил, ни смысла: не найдя Пасть, португальцы не найдут и Глотку.

Плывя от огонька к огоньку, я размышлял, кто оставил огарки, потом бросил задаваться никчемными вопросами. Доберусь до «Аланны» и спрошу. Тонуть я передумал еще при виде первой свечи.

Но Глотка оказалась дли-инной! Стив говорил, что она тянется ярдов сорок. Какие там сорок! Не меньше пятисот, это уж точно.

Проход слегка изогнулся вправо, я увидел еще один огонек… Который оказался последним. То ли на шхуне кончился запас свечей, то ли там решили, что я утонул и нечего впустую тратить свечки и время.

Я пробирался сквозь кромешную темноту, иногда вцепляясь в выступы стены (здесь волны и ветер не отполировали ее так, как скалу в бухте), а после плывя дальше. Что если, добравшись до Брюха, я не найду там «Аланны»? Что если ее уже отверповали до Задницы Дьявола, и она ушла, не дождавшись меня?

Эта мысль пришпорила меня так, что я запретил себе отдыхать и заспешил вперед изо всех сил. Плевать, что сил осталось совсем немного — я плыл без передышки до тех пор, пока тьма впереди не поредела. Я протянул руку вправо, чтобы в очередной раз придержаться за скалу… И не нашарил камня. Глотка становилась шире. Еще несколько ярдов — и я очутился в Брюхе.

Стив говорил о Брюхе, как о «громадной пещере», но я даже отдаленно не представлял, насколько она громадна. Далекий свод пересекали трещины, сквозь которые сюда проникал лунный свет. Иногда он гас, если луну закрывали лучи, потом разгорался снова. Но я и без лунного света разглядел бы кормовой фонарь «Аланны».

Шхуна не ушла без меня. Только до нее было около четверти мили, не меньше. Плохо… Но уже то хорошо, что она не двигалась и я не слышал скрипа цепи верповочного якоря. Может, папаша все-таки решил меня дождаться?

Мне едва хватало дыхания на то, чтобы плыть, и мои попытки крикнуть: «Эй, я здесь!» чуть меня не утопили. Я попробовал заорать, лежа на спине, но даже док сумел бы сейчас засипеть громче. Оставалось только плыть, пока я не доберусь до цели.

Я был на полпути к шхуне и уже слышал голоса на борту, когда заскрипела цепь. Этот звук прошил меня от макушки до пяток.

«Отставить верповать! Подождите… Я еще не утонул!»

Цепь скрипнула — и смолкла, зато голоса зазвучали громче. Они что там, голосуют, бросить меня или нет? Как хотели голосовать, выдать ли дока?

Я плыл.

«Аланна» стояла на месте.

На ней что-то кричали, но я не разбирал ни слова.

Я сосредоточился на том, чтобы двигать руками, ногами и хватать ртом воздух, а не воду…

…И делал это до тех пор, пока надо мной не нависла корма «Аланны Дин», и фонарь не бросил свет на холодную черноту, в которой я погибал.

Я снова попытался крикнуть, но на борту продолжали орать, и меня никто не услышал. Все, что дал мне этот крик — еще пару пригоршен соленой воды в легких. Дэйви Джонс будет хохотать до колик, когда узнает, что я утонул под кормой собственного судна!

Наверное, я и вправду был на пути к Дэйви Джонсу, потому что не увидел болтающегося рядом каната с узлами, пока, беспорядочно бултыхаясь, не задел его рукой. Я вцепился в узел… и понял, что взобраться наверх, даже до следующего узла, для меня сейчас так же невозможно, как взлететь на Луну. Все, что я мог — это напрячь немеющие руки в попытках не выпустить канат.

Морской дьявол все громче хохотал у меня в ушах, как вдруг его хохот прорезал истошный вопль:

— Человек за бортом! — и мне на плечо свалился попугай.

Даже этот невесомый толчок чуть не оторвал меня от каната. Санчо не понравилось сидеть на мокром плече, он взмыл вверх, продолжая голосить:

— Человек за бортом!

На шхуне заткнулись, но тут же заорали с новой силой.

Кто-то гаркнул:

— Он там! Я его вижу!

Кто-то крикнул, чтобы я «забирался сюда».

Почему бы не предложить мне полетать, сделать парочку кругов под сводом пещеры?

— Остин, держись! — заорал Стив. — Эй, тянем, разом!

Канат пошел вверх, я крепче вцепился в узел… И продержался до тех пор, пока меня не ухватили за плечи, за волосы, потом за ремень — и рывком не перетащили через фальшборт.

Я рухнул на палубу, где мне не дали полежать спокойно: могучие руки схватили меня подмышки и вздернули вверх. Я очутился нос к носу с отцом, который тряс меня и бешено орал:

— Где ты шлялся так долго⁈

При всем желании я не смог бы внятно ответить. Но мой ответ оказался очень удачным: меня вырвало морской водой прямо ему в лицо, на рыжую бороду.

Папаша выронил меня, и я остался лежать на мокрой палубе, неудержимо дрожа и стуча зубами.

На меня набросили плащ, кто-то (наверное, Маркуш) приподнял меня, похлопал по спине и похвалил, когда меня вырвало снова. Кто еще стал бы за такое хвалить?

Мне в рот принялись вливать ром, и, сделав несколько глотков, я сумел выдавить:

— Я п-протаранил к-каравеллу… В-в-взорвал б-брандер… Португальцы захв-ватили н-наш лаг-герь…

Сообщив эти важные сведения, я уснул.

— Когда ты спрыгнул?

Меня разбудил то ли этот вопрос, то ли бьющее в лицо яркое солнце, но я не собирался открывать глаза.

— Когда ты спрыгнул, я спрашиваю? — грозно повторил отец.

— Дайте ему поспать, капитан, — тихо сказал Марк.

— Пусть стервец перед другими притворяется спящим!

Я открыл глаза и сел. Упал на бок, запутавшись в одеялах и плащах — черт знает, сколько их на меня намотали — размотался и сел окончательно.

— Ты спрыгнул, как только поджег парус? — спросил папаша. Он тоже был упрямец, и, раз ему втемяшилось в голову получить ответ на никчемный вопрос, лучше было ответить.

— Ну… — начал я. В горле так запершило, что мне пришлось откашляться и начать заново: — Ну… почти сразу.

— «Почти»? Это когда до каравеллы осталась пара дюймов, да? Я тебе что говорил, паршивцу?

— Парршивцу! — донеслось сверху.

Санчо лазал по вантам то вверх головой, то вниз.

— Не перебивать капитана! — крикнул попугаю папаша и снова уставился на меня. — Где тебя столько времени носило, подлец?

— Я не сразу нашел Глотку, — нехотя признался я.

Отец очень долго сопел, потом вынес приговор:

— Чертов тупица!

— Не могу согласиться, капитан, — тихо сказали рядом. Я обернулся. Марк полулежал на юте рядом со мной, прислонившись к фальшборту головой и плечами. — Даже при свете дня, следуя указаниям Даффи, вы тоже не сразу нашли…

— Молчать! — багровея, оборвал дока папаша. — А если снова вздумаешь подстрекать команду к бунту — вышвырну за борт, плевать, что ты судовой врач!

Отец затопал вверх, на шканцы, где у штурвала стоял… Килька⁈

Что-то перевернулось на «Аланне», пока я спал. Кильку пустили к штурвалу, док пытался поднять бунт. Я недоверчиво посмотрел на Маркуша. Непохоже было, чтобы он мог самостоятельно подняться на ноги, не то что поднять бунт.

— Ты подстрекал команду?..

Он качнул головой.

— Вовсе нет. Я просто попросил Даффи оставить у входа в Глотку свечу… На всякий случай. Капитан был с этим не согласен, но команда меня поддержала.

Я заморгал. После ночного заплыва у меня не только саднило горло из-за соленой воды, но и щипало глаза. Не говоря уж о том, что все тело ломило так, будто меня долго пинали ногами.