Часовые на валу готовились зажечь факелы, португальцы один за другим выходили через приоткрытую для них щель со словами: «Adeus!» и «Até logo»,[1] когда над повозкой пронесся попугай и с ужасными криками упал мне на плечо. Я не мог разобрать в его воплях ни единого слова — ни португальского, ни латинского, ни английского; Санчо просто верещал и крутился у меня на плече, как свихнувшийся флюгер. Он мазнул меня хвостом по лицу, я почувствовал мокрое и липкое, потер щеку и увидел на пальцах кровь.

Стоявший рядом со мной Диогу тоже увидел ее и выругался.

— Кажется, док влип. Вот и надейся получить хорошего хирурга!

— Думаешь, его убили?

— Спроси у его попугая, — проворчал Островитянин.

Я схватил за плечо последнего не успевшего покинуть лагерь португальца.

— Нет, ты спроси у него!

— Да что он может знать? Он же весь день был здесь.

И все-таки Диогу заговорил с плотником по-португальски. Санчо продолжал верещать, на его вопли начали собираться наши люди.

— Он говорит, что ничего не знает, — перевел испуганную скороговорку Диогу. — Но всему городу известно: Маркуш Мендес и его попугай знаются с сатаной. Может, дьявол утащил доктора прямиком в ад…

— Доктора утащил, а с попугаем не справился?

Португалец несколько раз перекрестился и что-то пробормотал.

— Он сказал, все в руке Божьей, — перевел Диогу, плюнул и вытолкнул плотника в щель. — Я ж говорил, толку с него не будет.

Я взял попугая, и тот несколько раз больно меня клюнул.

— Уй! Прекрати!

Санчо прекратил. Теперь он смирно торчал в моем кулаке, вертя головой на окаймленной красной полосой шее. Он не был ранен, значит, кровь на его перьях…

— Что будем делать? — спросил я, обращаясь ко всем, подошедшим к валу, но прежде всего — к отцу.

Отец хмуро уставился на Санчо.

— Кажись, вместо доктора с попугаем у нас будет только попугай. Посади его в куриную клетку, Остин. Утром порасспрашиваем местных работничков, что там и как.

— А если к утру дока убьют?

— Может, его уже убили, — буркнул папаша и распорядился: — Задвигайте повозку, зажигайте факелы. Чарли, Хенк, Луис, вы сегодня ночью на часах. Не вздумайте спать! Гром, отвечаешь за пушки…

— Как всегда, — с зевком пробормотал командир канониров.

Я сжал Санчо слишком сильно, тот снова меня клюнул, но я не обратил на это внимания.

— Мы никогда не бросали наших людей!

Отец уже двинулся прочь, но мои слова заставили его развернуться.

— Маркуш Мендес не наш, — тяжело сказал он. — Договор не был подписан.

— Из-за какой-то неподписанной бумажонки ты…

Папаша шагнул ко мне, нацелив на меня палец, как пистолет.

— Сейчас мы ничего не можем поделать. А завтра сделаем то, что я сказал…

— Порасспрашиваем местных идиотов?

— Да. Порасспрашиваем местных идиотов.

Заскрипели колеса — несколько человек задвигали на место повозку, груженую мешками с песком.

— А ты-то что предлагаешь, Остин? — спросил Хенк.

— Вылазку.

— О-о… — Папаша возвел глаза к темнеющему небу. — Вылазку, ну конечно!

Он сделал еще шаг и упер палец мне в грудь. Санчо отчаянно забарахтался у меня в кулаке, стараясь дотянуться клювом до этого пальца.

— За какие несмываемые грехи господь наградил меня безнадежно слабоумным сыном? — Отец говорил таким тоном, как будто перед ним и вправду стоял слабоумный, пускающий слюни дурачок. — Город защищают солдаты форта. Многие жители тоже возьмутся за оружие, увидев на улицах еретиков-пиратов, не сомневайся. Даже если все мы — включая попугая — нагрянем в город в поисках Мендеса, нам устроят такую кровавую баню, что никакой самый умелый хирург не сложит наши куски.

Я покусал нижнюю губу.

— Тогда пойти должны два-три человека, не больше. Диогу, рискнешь вместе со мной? Я знаю по-португальски всего десяток слов…

— Я пойду! — громко сказали у меня за спиной.

Я обернулся и увидел Кильку. Похоже, он не шутил, но я даже не стал ему отвечать: я ждал, что скажет Диогу. Тот почесал курчавую голову.

— Если дока сцапали иезуиты или доминиканцы, нечего и думать его вызволить, Остин.

— Мой сын не умеет думать, — заявил отец. — Все, хватит. Луис, Хенк, Чарли, если кто-нибудь попробует перебраться через вал, влепите мерзавцу пулю в ногу. Я не шучу!

Я знал, что папаша не шутит. Может, парни и не будут в меня стрелять, но наверняка скрутят и притащат на суд капитана.

Я посадил Санчо в куриную клетку, но попугай вопил и бился до тех пор, пока я не накрыл клетку платком. Тогда Санчо Панса затих.

Красные полосы над океаном погасли, люди укладывались на тюфяках — кто под навесом, кто под открытым небом. У пушек горели факелы и разговаривали те, кому предстояло не спать всю ночь.

Отец считал меня безнадежно слабоумным, но, избавившись от попугая, я действовал удивительно разумно… для меня. Я полежал на тюфяке, обмозговывая план вылазки и давая всем понять, что я заснул, потом встал, надел черный португальский камзол, опоясался ремнем и прихватил сапоги, доставшиеся при дележе Умнику. Я надеялся вернуть их до того, как Чарли хватится пропажи. Ну, а если все пойдет плохо, нашего книгочея должны будут утешить книги дока, мой матлот и наследник Килька наверняка охотно их уступит.

Держа сапоги подмышкой, я босиком прокрался к берегу, бесшумный, как тень. Ту часть вала, что примыкала к песчаному мысу, охраняли не слишком бдительно, и никто не заметил, как я отвязал одну из шлюпок, проскользнул в нее и лег на дно, позволив течению унести суденышко в звездную ночь. Как только негромкие звуки лагеря затихли вдали, я сел, вставил весла в уключины и начал медленно грести. Оставив позади мыс, я направил шлюпку туда, где маячили в темноте огоньки: по стенам форта между главной бухтой и городом расхаживали с факелами часовые. В мои планы не входило с ними знакомиться, но их факелы послужили мне ориентиром.

Я вел шлюпку вдоль берега около четверти часа, пока не увидел рыбацкую пристань, где у хлипких деревянных мостков покачивалось на воде несколько плоскодонок. Город был совсем рядом. Причалив к пристани, я вылез из шлюпки, привязал конец к ближайшему колышку и натянул сапоги: негоже португальскому дворянину, за которого я надеялся сойти, разгуливать босиком. Я мог бы выдать себя за простолюдина, но поверх камзола на мне красовался подаренный доком ремень с ножами и ронделом. С оружием я ни за что бы не расстался, а простолюдину не полагался такой арсенал.

Оставив форт слева, я вошел в безмолвный, безлюдный город, освещенный только звездами и луной.

Готовясь к вылазке, я ожесточенно размышлял, что буду делать, когда повстречаюсь с первым португальцем. По-португальски я знал только «Ola», «Adeus», «Rápido»[2] и десяток ругательств. Пройдя несколько улиц, я начал бояться, что вообще ни с кем не встречусь. Как мне тогда искать дока?

Город словно вымер. Меня окружали черные дома с черными окнами, в которых не горела ни одна свеча, и вскоре мне в голову начали лезть мысли о чуме. Не может быть, чтобы все горожане ложились так рано! В Нассау или Пор-де-Пе[3] сейчас везде горели бы факелы, на улицах кишели бы люди, из распахнутых дверей таверн неслись бы крики, песни и смех. Тень инквизиции легла на этот город, как тень чумы, раз его жителям стало не до ночных гуляний.

До сих пор я следовал благоразумному плану, но чем дальше шагал по городу-склепу, тем меньше благоразумия — и терпения — у меня оставалось. Ночь не будет длиться вечно! Интересно, что случится, если я постучусь в какую-нибудь дверь и скажу: «Ad majorem Dei gloriam»?

Я почти решился это проверить, когда из переулка вынырнул человек и чуть не врезался в меня.