Губернатор кивнул и медленно опустил руку с крестом.

— Иного ответа я не ожидал, капитан. И не ожидал, что вы выдадите причастных к нападению на дозорных… Полагаю, тогда вам пришлось бы расстаться с половиной команды. Или всех дозорных тоже перерезал ваш сын?

Не успел отец ответить, как на древко белого флага опустился зеленый попугай с воплем:

— Você é um maldito porco do rebanho do diabo![1]

С тех пор, как Санчо выпустили из клетки, он торчал рядом с Марком, как часовой, но вот не утерпел и примчался. Этот зеленый дьяволенок слишком любил бывать в гуще событий. Не знаю, что он там крикнул, но юнец яростно взмахнул древком, пытаясь его прихлопнуть. Санчо покинул древко, мстительно нагадил на каску юнца и упорхнул на мое плечо.

Губернатор некоторое время смотрел то ли на меня, то ли на попугая, то ли на нас обоих, потом выпрямился в седле и снова заговорил, обращаясь к отцу:

— Если бы вы впустили тех, кто пришел, чтобы воззвать к вашему разуму, капитан Дин, вы бы услышали сейчас голос Ордена иезуитов. Что ж, мне придется говорить за них.

Голос Ордена иезуитов, наверное, должен был звучать очень громко, потому что теперь губернатор почти кричал:

— Орден требует выдачи лекаря Маркуша Мендеса, обвиняемого в чернокнижничестве, вероотступничестве и богопротивных опытах! В случае отказа ваша шхуна будет потоплена, а ваше пиратское гнездо уничтожено!

— Хотите полюбоваться, как професс Родригеш задергает ножками на ноке рея? — осведомился Стив.

— Орден готов смириться с потерей професса Родригеша, своей праведной и чистой жизнью заслужившего место на небесах! Но Орден никогда не смирится с еретиками, укрывающими вероотступников!

— Вы уже пытались потопить «Аланну», — сказал Том. — Помните, чем все кончилось?

Юнец с флагом вдруг громко засмеялся.

Он глядел на океан, и я посмотрел туда же. Все поворачивали головы в сторону берега. Солнце уже сияло вовсю, и на фоне синего переливающегося полотнища воды за входом в бухту белели паруса четырех кораблей.

С Принсипи вернулись лиссабонские каравеллы.

— Да, — тяжело проговорил губернатор. — Между нашими королями сейчас мир, и, видит бог, я старался его сохранить. Но, устроив в городе резню и укрыв Мендеса, вы оказались между двух огней. Они испепелят вас, если вы не образумитесь. Я готов согласиться, капитан Дин, чтобы вы судили сына по английским законам, но, если мы не получим чернокнижника, завтра утром ваш лагерь будет взят штурмом. У вас еще есть время на раздумье. Думайте, капитан! Думайте!

Дон Любитель-Мира развернул коня и поехал к валу; за ним по пятам следовал широко улыбающийся молокосос с белым флагом. Мне очень захотелось метнуть мальчишке в спину нож или хотя бы камень, но все, что я мог сделать, это крикнуть обоим португальцам вслед:

— Верните крест!

Губернатор, не оборачиваясь, швырнул крест через плечо и направил коня в открывшуюся перед ним брешь.

[1] Você é um maldito porco do rebanho do diabo! (порт.) — Вы проклятые свиньи из стада дьявола!

— На аборрдаж! На аборрдаж! — твердил Санчо, прыгая по тюфяку рядом с головой дока.

— Заткнись, — велел я попугаю. — Никакого абордажа не будет.

Тогда Санчо принялся вскрикивать без слов. Он слышал в лагере громкие возбужденные голоса, чувствовал: вокруг творится что-то неладное, и никак не мог успокоиться.

Марк запрокинул руку и почесал голову попугая согнутым пальцем. Ему не сразу удалось это сделать, потому что Санчо не стоял на месте, но, наконец, крикун заткнулся и застыл под хозяйской рукой.

— Не выдавайте меня живым, — тихо сказал Марк.

Я уставился на него, решив, что ослышался. Маркуш улыбнулся краешком рта, как будто речь шла о чем-то самом обычном — о смене ветра, например.

— Побудешь ангелом смерти и для меня, Остин?

— Это он-то — ангел? — грянул яростный бас. — Да он похуже чумы, проказы, тайфуна и извергающегося вулкана!

Появившийся под навесом капитан «Аланны» сам напоминал вулкан, готовый к смертоносному извержению.

— Ну? Доволен тем, что натворил? — нависнув надо мной, спросил он.

— Ты же все время твердил, как нам нужен лекарь.

Отец посмотрел на Маркуша и фыркнул.

— Этому лекарю самому сейчас нужен лекарь!

Тут он был прав. Дока трепала лихорадка, вид у него был препаршивый… Но я упрямо помотал головой.

— Мы выбирались и не из таких ловушек. Выберемся и из этой.

Мои слова подтолкнули вулкан к взрыву.

С нечленораздельным воплем папаша схватил меня за что попало (ему попали мои волосы и левое ухо) и вытащил из-под навеса.

Марк закричал вслед, но его слабый протестующий голос и всполошенный вопль Санчо потонули в бешеном реве капитана «Аланны», который протащил меня несколько шагов и толчком швырнул вперед — так, что я упал на колени перед иезуитовым шатром.

— Э-эй, Патрик, — сказал Том. — Ты ведь не собираешься выдать Остина португальцам?

У шатра собралась вся команда, кроме канониров и часовых, оставшихся на валу, но только у старого боцмана хватило смелости задать капитану вопрос. Папаша был зол, как все морские и сухопутные дьяволы вместе взятые, и даже Янссен помалкивал, выжидая, что будет дальше.

— Выдать⁈ — заорал капитан. — Тупицы, идиоты, устрицы безмозглые! Что я вам сказал, когда вы предложили голосовать — выдать ли дока?

Кто же предложил такое голосование?

Я встал, трогая распухающее ухо, и обвел всех взглядом. Трое отвели глаза: Коротышка Морис, Кеннет Два Гвоздя и Килька.

— Я сказал вам, что это ничего не даст! — продолжал разоряться папаша. — Даже если мы выдадим не только дока, но и его попугая и моего скудоумного сына в придачу, это ничего не изменит!

Наверное, я одурел от недосыпа, потому что не успел увернуться от отцовского кулака, и он врезался мне в скулу. Я качнулся, но устоял на ногах. Папаша мог бы вмазать куда сильнее, как-то раз я видел, как он ударом в висок убил человека.

— Если бы ты не отправился геройствовать в город, губернатор дал бы нам спокойно загрузиться и отплыть, явись сюда хоть сто иезуитских каравелл! — прорычал отец, сжимая и разжимая пальцы. — Ты хоть понимаешь, что натворил, тупой щенок?

Я сплюнул кровь с разбитых губ и упрямо сказал:

— Это еще не конец: мы живы и шхуна цела.

Вы когда-нибудь пробовали плевать в жерло клокочущего вулкана? Я не пробовал, но, наверное, с вулканом случилось бы то же самое, что случилось с папашей после этих слов. Он хрипло заклокотал, налился красным, и я отскочил на случай, если он попытается ударить снова. Под навесом заходился Санчо:

— Человек за бортом! Человек за бортом! Человек за бортом!

Где он подцепил эту фразу? С тех пор, как попугай начал появляться в нашем лагере, здесь, вроде, никто не падал за борт.

Во взбудораженной толпе один Янссен сохранил хладнокровие. Квартирмейстер вынул изо рта трубку и объяснил мне — как всегда обстоятельно и неторопливо:

— В бухте каравеллам не развернуться, но, как только мы отсюда высунемся, нас потопят. Поквитаются за професса, за захваченный шлюп, за убитых в городе людей, за все. А раз Орден решил пожертвовать Родригешем, значит, заложника у нас больше нет.

— Говоришь, выбирался и не из таких ловушек, мерзавец? — заорал на меня отец. — Давай, выкладывай свой план! Похохочем! А потом, клянусь бородой Дэйви Джонса, я сотворю с тобой такое, что ты сам попросишься к инквизиторам!

Я посмотрел на бухту. «Аланна» и португальский шлюп стояли между скалистой грядой и песчаным мысом, напоминавшими слегка разомкнутые клешни краба. Сразу за остриями клешней дежурили четыре каравеллы; две стояли борт о борт как раз напротив узкого прохода, две другие — подальше. Паруса были спущены, на мачтах в безветрии висели белые тряпки — наверное, португальские флаги с синими крестами… А может, знамена Ордена иезуитов.