А я не стремился ни в рай, ни в ад.

Бросив румпель, я побежал по шканцам и прыгнул в воду с кормы.

Едва я проплыл ярдов десять, как сзади раздался оглушительный треск и нечеловеческие вопли. Шлюп врезался в каравеллу. Идя таким курсом, он должен был протаранить нос португальского судна сбоку, и, если повезет, перепутаться такелажем бушприта с вантами и бакштагами каравеллы.

Я плыл так быстро, как только мог, зная, что это еще не конец. По мне не стреляли — наверное, те португальцы, которые не молились и не пытались расцепить два судна, бросились на шлюп в попытке спасти любимца генерала иезуитов…

Грохот, в сравнении с которым треск столкновения казался шелестом ветерка, потряс бухту, эхом отразился от скал, чуть не разорвал мою голову на части. На мгновение вокруг стало светло, как днем. Полуоглохший, полуослепший, я нырнул, стараясь как можно дальше уйти на глубину. Я знал: сейчас на меня обрушится дождь обломков… И, возможно, кусков праведного иезуита.

Я оставался под водой, сколько мог, но в конце концов мне пришлось вырваться на поверхность, чтобы вдохнуть. Рядом со мной с шипением упала горящая доска, я снова нырнул и поплыл под водой. Она доносила до меня гулкие удары и всплески, но ни один обломок меня не задел.

Наконец, я рискнул не только всплыть, но и оглядеться.

От шлюпа остались тлеющие на воде доски. Каравелла горела, сильно накренившись на правый борт, перекрыв вход в бухту; по ее палубе в панике метались люди.

Я отдышался, потряс головой, избавляясь от звона в ушах, и поплыл дальше, на слабый свет нашего догорающего лагеря. «Аланны» я нигде не видел, значит, она уже вошла в Пасть.

В кои-то веки у меня получилось все, как было задумано, и я громко завыл, празднуя победу.

[1] Верповать — передвигать корабль с помощью малого якоря — верпа; его перевозят на шлюпках, а потом подтягивают к нему корабль.

[2] Anum diabolus (лат.) — анус дьявола.

Сперва я плыл, держа курс на слабые отсветы на берегу, но примерно через полмили начал забирать вправо. Я решил, что если буду держаться вблизи от скалы, увижу проход при свете полной луны.

План оказался неудачным. Волны лизали «клешню краба», а под водой прятались камни, оторванные от скалистой стены ветрами и приливом — опасная ловушка для пловца. Я убедился в этом, когда волна приложила меня о камень, который я не замечал до тех пор, пока меня не кинуло на него грудью и левым плечом. Круто развернувшись, отдуваясь от боли, я поплыл к середине бухты.

Ладно, тогда другой план. Я плыву к берегу, пока до него не остается ярдов сорок, и оттуда начинаю двигаться к скале под тем же углом, под каким шла к Глотке наша шлюпка. Грудь и плечо у меня порядком ныли, но я ничего себе не сломал и смогу плыть хоть до утра.

Так я думал вначале. Но, когда до берега осталось около четверти мили, мне пришлось время от времени ложиться на спину, чтобы отдохнуть. Вот только слишком долго отдыхать было нельзя — чем больше я буду прохлаждаться, тем дальше мне придется плыть, догоняя уходящую «Аланну». Отец сказал, что не будет меня ждать, и я знал, что он ни на минуту не остановит верпование.

Наконец, я оказался напротив того места, откуда отчалила наша шлюпка, и, стараясь как можно точнее придерживаться ее курса, поплыл к скале. Я смотрел во все глаза, но не видел никаких признаков щели. То ли я взял слишком круто к северу, то ли, наоборот, недостаточно круто — только Глотки не было! Я доплыл до самой скалы (на этот раз мне не встретились подводные камни) и попытался вцепиться в нее, чтобы передохнуть. Как бы не так. Скала, облепленная водорослями, была скользкой, как медуза, мои пальцы напрасно нашаривали выступ, за который можно было бы ухватиться.

Я оттолкнулся и поплыл обратно. Левое плечо сильно ломило, вода, которая раньше была теплой, становилась все холодней. Я лег на спину, досчитал до тридцати, после чего снова медленно двинулся к скале. Теперь я искал глазами «зубы» на вершине гряды, но при свете луны все выглядело не так, как днем, и «зубы» мерещились мне в самых разных местах. Где ж эта чертова Глотка⁈

Добравшись до скалы, я некоторое время плыл вдоль нее, обшаривая глазами каждый дюйм — напрасно. Если бы я сам не видел, как шлюпка исчезала в камне, я мог бы поклясться, что здесь нет никакого прохода.

Наконец, я понял, что заплыл слишком далеко и надо поворачивать обратно к берегу. А еще понял, что не на шутку устал. И, кажется, влип. Я сделал еще одну попытку найти на скале какой-нибудь выступ, чтобы ухватиться за него и передохнуть, но кто-то добрался до «клешни краба», пока я спал, и отполировал ее, как клинок моего рондела.

К этому времени я мечтал только об одном: очутиться на твердой земле. Оттолкнувшись от скалы, я поплыл к берегу, где все еще слабо светились огни догорающих пушечных лафетов, навесов и иезуитова шатра. Отдохну чуток, погреюсь, потом войду в воду в том самом месте, от которого отчалила шлюпка с Некрозисом, папашей, Бартом и Одноглазым, и в точности повторю ее путь. На несколько безумных мгновений я даже задумался — не взобраться ли при свете луны на скалу с берега, там, где она пониже, чтобы спуститься с другой ее стороны и встретить «Аланну» у Задницы Дьявола?

Все мои безумные и разумные планы разлетелись вдребезги, когда я услышал впереди крики и увидел мелькающие на фоне огней силуэты. Португальцы не стали дожидаться утра, чтобы захватить наш лагерь; наверное, весть о случившемся у входа в бухту подтолкнула их к штурму. Ярко вспыхнул еще один огонь: кто-то поджег ялик Некрозиса на дальней стороне мыса. На берегу кишели враги, и у меня оставалось только два выхода — сдаться им или поплыть прочь от земли, рискуя утонуть.

Я повернулся и поплыл прочь от берега.

«Не паникуй, утонешь. Не паникуй, утонешь. Не паникуй…»

Какое-то время это помогало, потом перестало помогать.

«Я утону здесь… Черт возьми, я утону!»

Я снова плыл вдоль стены, на этот раз почти в темноте: луну то и дело закрывали проносящиеся по небу тучи. Если я не смог найти Пасть при лунном свете, какие шансы найти ее в темноте?

Руки и ноги уже еле слушались, в груди жгло, как огнем, я не раз хватал широко раскрытым ртом вместо воздуха соленую воду. Выплевывал ее и плыл дальше.

«Я здесь утону!»

И что тогда сделает отец? Пойдет, как ни в чем не бывало, дальше, в Габон? Остальные дети «Аланны Дин» скажут: «Да, жаль Остина, неплохой был парень», — и поделят мою долю клада на всех? Или… отдадут ее Кильке?

Последняя мысль была настолько невыносимой, что помогла мне двигаться быстрее… На какое-то время. Я перевернулся было на спину, но левую руку и плечо сильно ломило, и я не смог расслабиться и отдохнуть. Пришлось снова плыть вперед, шевеля руками и ногами из привычного упрямства… И непривычного ужаса. Я бы предпочел десяток самых кровавых абордажей одному такому заплыву.

Где-то позади кричали португальцы. Их голоса звучали так далеко, что я наверняка снова промахнулся мимо Пасти.

Упрямство и ужас заставили меня вернуться — я уже не соображал, на сколько ярдов — прежде чем в который раз поплыть по ветру.

Небольшая волна догнала меня и накрыла с головой. Я всплыл, кашляя, из подводной черноты в черноту надводного мира… И увидел крошечный огонек. Он горел впереди и слева. Я двинулся к нему — медленно, очень медленно — пока не понял, что это такое.

В маленьком углублении стены стояла свеча, ее огонек мерцал, словно готов был погаснуть. Я рванулся вперед, забыв про усталость, холод и боль, и вскоре вцепился пальцами в выемку под огарком, прилепленным к камню. Огарок стоял слишком низко, чтобы его можно было сунуть сюда с борта «Аланны Дин», значит, его прилепили с верповочной шлюпки.