Кроме плотников, их подручных и местных торговцев в лагерь каждый день являлся португальский костоправ: сперва — чтобы проведать своих пациентов, потом, когда они выздоровели — чтобы убедиться, что никто больше не заболел. Костоправом Маркуша Мендеса называли только первую пару дней, потом все, даже папаша, стали звать его просто «док».
Ученость переполняла дока по самую шляпу. Я не понимал, как он ухитрился запихать в свою голову столько всякой всячины — по-моему, на это должно было уйти не меньше века, а ведь он был всего лет на десять старше меня.
Док не кичился своей ученостью и вскоре расположил к себе всю команду. С Бартом он беседовал о течениях и ветрах, с Умником мог часами обсуждать такую ерунду, как «литература», Стиву показал несколько карточных фокусов, а мне многое рассказал о толедской стали, сравнивая ее с дамасской. По его словам, толедская сталь превзошла дамасскую, когда толедские мастера научились делать мягкую сердцевину клинка — alma de hierro, «душу железа». Я предложил доку поучиться метать ножи в цель, но тот со своей обычной полуулыбкой ответил, что из остро заточенного металла никогда не пускал в ход ничего, кроме ланцета, «и пусть всё так останется и впредь». Мы с ним поспорили… Я кричал и горячился, Маркуш продолжал улыбаться и закончил наш спор заявлением, что развить меткость руки можно и без кинжалов и ножей.
На следующий день кроме своего сундучка док притащил кучу коротких дубинок и мешочек с мелкими камнями и сказал, что покажет нам игру, которой научился в Германии. Он воткнул дубинки в ряд и предложил попасть в них камнями. Пустяковое с виду дело оказалось не таким уж простым, и мы состязалась в меткости до тех пор, пока боцман, капитан и квартирмейстер не разогнали нас, «проклятущих лодырей», по местам. Громче всех разорялся обычно невозмутимый Янссен — наверняка потому, что проиграл три раза подряд даже такому мазиле, как Хрипун. Я вышел победителем в шести играх из семи, а назавтра не промазал ни разу. Доктор тоже кидал неплохо, но куда ему было до меня!
В отличие от своего хозяина попугай Санчо Панса обожал холодное оружие. Когда док являлся в лагерь, Санчо с радостным воплем срывался с его шляпы, первым делом садился мне на плечо и кричал в ухо: «Привет!» или «Olá!»,[1] потом восторженно щебетал над моими ножами и кинжалом, а после летел туда, где шла работа над «Аланной Дин» или происходило еще что-нибудь интересное. Санчо знал много фраз на нескольких языках, у нас быстро нахватался новых и с наслаждением вопил: «Черт дрраный!» или «Шевелитесь, ленивые тварри!» Он даже научился подражать звукам боцманской дудки. Португальцы терпеть его не могли, да и на хозяина попугая смотрели косо, но вся команда «Аланны» полюбила пернатого крикуна, и Том утверждал — будь Санчо человеком, из него вышел бы отменный боцман.
Однажды док появился во время сиесты, когда португальские работники прохлаждались под навесом, попивая после обеда разбавленную кашасу.[2] Было так жарко, что многие из нашей команды тоже бездельничали в тени, и даже отец махнул на это рукой.
Сам я пользовался сиестой, чтобы поупражняться со своими новыми ножами, и так увлекся, что не услышал, как часовые окликали дока. Дикий вопль: «Olá!» застал меня врасплох, рука слегка дрогнула, треугольный клинок воткнулся не в центр подвешенного на шесте маленького мешка с паклей, а сбоку. Попугай с демоническим хихиканьем плюхнулся мне на плечо, любовно ущипнул за ухо и тут же упорхнул на рукоять этого ножа.
— Добрый день, — сказал док с извиняющейся улыбкой. — Прошу прощения за манеры Санчо…
С досадой плюнув, я пошел за ножом. Для меня попасть не в центр мешка было все равно что промазать, такое сегодня случилось впервые, но на дока и его попугая почему-то было трудно злиться. Когда я вернулся с ножом в руке и попугаем на плече, португалец вытаскивал из свертка что-то резко пахнущее свежевыделанной кожей.
— Заказал это у знакомого мастера. Размеры указал на глаз, но надеюсь, что подойдет.
Я развернул ремень, к которому слева и справа на металлических кольцах были прицеплены ножны. На овальной бронзовой пряжке скалилась волчья голова, на ножнах красовалось тиснение в виде перекрещенных клинков.
— Это мне⁈
Док кивнул.
Быстро опоясавшись ремнем, я немного повозился, подгоняя ремень по талии с помощью бронзового шпенька пряжки и дырок в толстой, но гибкой коже. Потом вложил в ножны справа треугольный нож, в ножны слева — рондел. Они вошли идеально.
— Сюда и сюда можно повесить еще пару ножен, — сказал док, показав пальцем. — Как видишь, здесь есть крючки, к которым…
— Сколько? — перебил я.
Маркуш Мендес перестал улыбаться.
— Это подарок, — сказал он. — Но…
— Но?
Я взялся за пряжку, чтобы ее расстегнуть. Еще несколько лет назад папаша отлупил бы меня этим ремнем, узнав, что я принимаю подарки от человека, который приходит с вражеской стороны нашего защитного вала. Теперь я сам решал, как поступить, и все же…
Док понял, что я собираюсь сделать, и потянулся, чтобы помешать мне снять ремень, но я отбросил его руку.
— Подарок, в придачу к которому идет «но», — не подарок, а подкуп.
— Timeo Danaos et dona ferentes![3] — вскричал попугай, взлетев на шляпу хозяина.
— Он сказал, что надо опасаться врагов, приносящих дары, — перевел док. — Но ты же не считаешь меня врагом, правда? И я всего лишь хотел попросить о небольшой услуге.
Он огляделся по сторонам, как будто хотел убедиться, что за нами никто не следит. Никто не следил, и док, нагнувшись, открыл свой сундучок. У Маркуша был такой вид, что я приготовился увидеть внутри отрезанную ланцетом голову врага, но увидел нечто совершенно неожиданное. Вместо перевязочной ткани, корпии и пузырьков с лекарствами в сундуке лежали книги.
— Нельзя ли на время оставить их где-нибудь здесь? — очень тихо спросил док.
— Зачем? — с любопытством спросил я.
Маркуш снова огляделся и сказал еще тише:
— Они входят в индекс запрещенных книг.
От Чарли Умника я слышал про список книг, запрещенных римско-католической церковью. Чарли особенно возмущался, что в этот список внесли какого-то там де Камерона. Слышал я и про то, что бывает с теми, кто нарушает церковные запреты… Но все это никогда не касалось ни меня, ни других людей с «Аланны Дин». Если подумать, все мы были ослушниками, нарушающими кучу заповедей, прежде всего — «не убий», но кой толк забивать себе этим голову? На золото покупалось все, и я не сомневался: когда мы разбогатеем, купленные молитвы отмоют наши грехи.
Я перевел взгляд с кожаных обложек на Маркуша Мендеса: он был так бледен, что я впервые заметил на его щеках и переносице мелкие веснушки.
— С чего ты вдруг решил избавиться от этих книг?
Доктор захлопнул сундучок, взглянул на шатер и подался ближе.
— Пока професс Родригеш пользуется вашим гостеприимством, — почти шепотом сказал он, — прибывшие с ним иезуиты и местные доминиканцы наперебой доказывают свое рвение в искоренении ереси. Соседи пишут друг на друга доносы. Многие считают, что написанный на другого донос защитит их самих… Наивные глупцы. Двенадцать человек уже сидят под замком в ожидании отправки в Лиссабон, на суд инквизиции, и это только начало. Если у меня найдут запрещенные книги…
— Ладно, — перебил я. — Можешь сунуть их в мои шмотки.
— Остин! — просияв, док обеими руками сжал мою руку. — Я твой должник!
— Большое дело, — пожал плечами я. — Пошли, пристроим твои книги, если ты так боишься.
— Боюсь? — переспросил Маркуш, подхватив сундучок и зашагав рядом со мной. — Да, боюсь. Святая инквизиция отлично умеет вселять в души страх. Два года назад я покинул Лиссабон и отплыл сюда, на край света, в надежде, что никогда больше не увижу аутодафе, и вот теперь… «Я в страхе живу. Я боюсь, когда пишу и говорю. Я испытываю страх, даже когда говорю сам с собою, когда молчу или думаю»…
