— Да, сэр, — кивнул я, не очень понимая, куда он клонит. Такое лучше было бы обсуждать со штурманом и квартирмейстером.

— Во время перехода на борту не должно быть никаких драк.

Я облизнул разбитую нижнюю губу, по которой случайно мазнул кулак Кильки.

— Это не драки, это… обучение.

Отец фыркнул и взял трубку.

— И чему ты эдак пытаешься его обучить?

— Смирению.

— На кой черт мне на борту распроклятый смиренный скромник? Здесь что — монастырь?

Я подумал (не в первый раз) не рассказать ли капитану о том, то юнга смухлевал с картой клада. И в который раз решил не говорить. Во-первых, я почти не сомневался, что Килька соврал, чтобы меня позлить. Во-вторых, я считал разборки с навязанным мне матлотом своим личным делом.

Папаша достал кисет и принялся набивать трубку табаком.

— Если бы не щенок, которого ты пытаешься искалечить, «Аланна» уже шла бы в Бристоль, — проворчал он. — А потом, в Голуэе, ты узнал бы жизнь без качки, без хлещущей через шпигаты воды, без червивых сухарей, без…

Отец выбил кресалом огонь из кремня, поднес к табаку тлеющий трут и запыхтел, раскуривая трубку.

«Без попутного ветра, без синего моря, над которым летишь с чайками наперегонки, без веселых пирушек и драк в разных портах, без песен у костра, без команды „Аланны Дин“…»

— Разве это жизнь? — вырвалось у меня.

Отец выпустил облачко едкого дыма. Некоторое время он молча курил, потом проворчал:

— Хотел бы я знать, старик Уолш еще жив?

— Какой Уолш? — не понял я. Обычно я мог угадать, что творится в папашиной черепушке, но сейчас — нет.

— Патрик Уолш. Отец твоей матери. Прости, Аланна, — папаша обернулся, чтобы посмотреть на портрет, — но нынче все твои родственники в сравнении со мной — голь перекатная и будут до смерти рады моим подачкам.

Я не раз слышал, как отец обращается к моей нарисованной матери, как к живому человеку, но ни разу в жизни он не заговаривал о том, что пригнало его из Голуэя в Карибское море и заставило поднять черный флаг.

— Вы с Уолшем не ладили? — спросил я.

Отец нахмурился, попыхивая трубкой. Потом вынул ее изо рта.

— Не ладили? Ха. Можно и так сказать. Аланне было шестнадцать лет, мне — восемнадцать, когда мы дали друг другу слово. Я был круглым сиротой и таскал в порту грузы за жалкие пенсы, а старик Уолш считал себя богачом и мечтал стать еще богаче. Он собирался выдать дочь за торговца пенькой, но Аланна… — отец снова оглянулся на портрет. — Аланна знать не хотела никого, кроме меня. Уолш был упрям, его дочь — еще упрямей, а я… Кхм… Я всегда был не дурак подраться. Помахать кулаками после кружки эля для меня было самым милым делом. Уверен, старый мерзавец дал деньжат тем громилам в портовом кабаке, чтобы они избавили его от такого зятя. Да только все вышло по-другому — я покалечил двоих и угробил третьего, проломив ему башку.

Я широко улыбнулся. И после этого папаша бранит меня за драчливость?

Заметив мою улыбку, отец нахмурил кустистые брови.

— После такого дела меня ждала каторга или петля, но Аланна украла у отца деньги и заплатила торговцу брига, отправлявшемуся на Барбадос… Заплатила за нас обоих.

Папаша невыносимо долго молча курил, и я не выдержал:

— А потом?

— Мы не добрались до Барбадоса, — сообщил он. — Нас взял на абордаж Роб Каллифорд.[2] Ты, поди, и не слыхал о таком…

— Конечно, слышал! Он был везунчик. Всех его людей повесили, он один ускользнул от петли.

Отец остро посмотрел на меня.

— Верно. Везунчик. Среди береговых братьев везучими можно считать тех, кого не повесили, как Кидда, не сожрали, как Олоне, и не убили в битве, как Томаса Тью.

Я хотел возразить, что Морского Черта не повесили, не сожрали и не убили, но вспомнил, что конец Бриджмена, если верить Кильке, был еще печальней… Дьявол с Бриджменом! Сейчас меня больше интересовал рассказ отца, чем истории о давным-давно сгинувших пиратах.

— Каллифорду не хватало людей, и, когда команда «торговца» сдалась, он выкликнул желающих к нему присоединиться. Он даже пообещал таким добровольцам долю за проданный груз. Тех, кто отказались стать пиратами, он посадил в ялик и отправил на все четыре стороны. — Отец сделал длинную затяжку. — Меня в ялике не было.

«Да уж я догадался!»

Но я снова смолчал. Папашу впервые понесло на такие разговоры, и я слушал его, затаив дыхание.

— Каллифорд был неплохим человеком, — откашлявшись, сообщил он. — Когда я дал Робу клятву верности, он не тронул Аланну, не позволил своим людям считать ее добычей и разрешил высадить ее на Ангилье. Там она работала служанкой в трактире, но недолго. Я оказался хорош в абордажному бою, быстро учился морскому делу и вскоре стал помощником Роба. Когда мы захватили голландский шлюп, Каллифорд отдал его под мое командование…

— А как же суд над людьми Каллифорда? Значит, повезло не только ему?

Отец выколотил пепел из трубки в ониксовый череп.

— К тому времени наши с ним пути разошлись. Надвигалась война за испанское наследство, я купил патент капера, а он продолжал захватывать все суда без разбору, и испанские, и голландские, и английские. Вот почему его людей признали виновными в морском разбое и повесили. Вот почему с тех пор я ни разу не выходил в плавание без патента… Тем более что вместе со мной плавала жена.

— Что⁈

Этого я не ожидал, помня железное правило отца: «Никаких женщин на борту». До сих пор я думал, что плавание, ставшее для моей матери роковым, а для меня — первым, было коротким, каботажным, почти случайным.

Отец швырнул трубку на стол.

— Я предложил купить ей дом в Нассау, но она была упряма, как…

Папаша бросил на меня красноречивый взгляд. А я попытался представить на борту корсарского судна молодую женщину, которая всегда была для меня лишь черноволосой красавицей на портрете… Попытался — но не смог.

Молчание тянулось и тянулось, и в конце концов я первым его нарушил:

— Почему ты мне все это сейчас рассказал?

Отец переплел на столе пальцы, похожие на покрытые рыжим пушком сосиски.

— Я встретился с Беном Хорниголдом…

— Хорниголд здесь, в Бриджтауне?

Как я не заметил его корабль?

— Угу. Вместе со своей командой пытается вылакать весь барбадосский ром. Бедняга Бен не выполнил приказ губернатора доставить Вейна в Нассау живым или мертвым. Он не увидел даже парусов Чарли на горизонте и теперь запивает свою неудачу.

Отец получил точно такой же приказ — схватить Вейна, и далеко не все на «Аланне Дин» были этому рады. Черный флаг лежал на дне капитанского рундука, на нашей фок-мачте развевался английский белый с красным Георгиевским крестом; когда мы недавно прошли мимо испанского торгового судна, многие вполголоса ругались, провожая взглядом удаляющуюся добычу. По «повелению», как выразился Чарли Умник, губернатора нашей добычей теперь мог быть только Вейн.

— Хорниголд предложил мне объединиться. Вернуться вместе в Нассау, отчитаться перед Роджерсом, а после отправиться в Каролину, — сказал отец.

— В Каролину? — удивился я. — С какой стати?

— Бен поймал слушок, будто Вейн взял курс на Каролину, чтобы присоединиться к своему приятелю Тичу.

Черная Борода ушел от Нью-Провиденса посреди ночи — тихо, без взрывов и пушечной пальбы — и с тех пор о нем ничего не было слышно.

— Завеса спрута, — фыркнул я.

Папаша мрачно кивнул.

— Чарли Вейн всегда был хитрой бестией. Направить погоню на ложный след, чтобы самому рвануть за сокровищами — такое как раз в его духе.

— И что ты сказал Хорниголду?

— Я сказал, что мне недосуг идти с ним в Нассау, потому что я отчаливаю в Габон за кладом Морского Черта! — Отец так саданул кулаком по столу, что тяжелый каменный череп подпрыгнул, рассыпая пепел. — Что за идиотский вопрос?

— Дьявол с ним, с Хорниголдом, — примирительно сказал я. — К тому времени, как он протрезвеет и доползет до Нассау, мы уже будем на полпути к Габону.