Я хорошо знал это место: утоптанную площадку на утесе, который иногда называли Кровавым, но чаще — Сидящим Псом. При взгляде с пристани утес и вправду смахивал на сидящую собаку с вытянутой в сторону моря мордой. Под этой мордой — нависшим над водой широким толстым выступом — была такая глубина, что там могла бы запросто встать на якорь шхуна вроде «Аланны». На выступ вела единственная тропа, и береговые братья часто сводили на площадке счеты без риска, что им помешают.

— Вы сумасшедшие! — выпалил я. — Черный наверняка его убьет!

Черный Пьер перекосил лицо в злорадной гримасе, Килька упрямо сжал губы.

— Все в порядке, — успокоил меня Барт. — Мальчишка нарисовал-таки карту.

— Да ну?

— И я записал под его диктовку все приметы, — штурман похлопал себя по сумке на боку. — Даже если твоего матлота зарубят, мы отыщем клад легче, чем окорок в мамашиной кладовой.

Чарли уже шагал по тропинке вверх по «боку» Сидящего Пса, и Килька поспешил за Умником. Черный Пьер перегнал юнгу, на ходу вытащил из ножен палаш, обернулся и скорчил зверскую гримасу. Я видел только затылок Кильки и не знал, изменился ли тот в лице, но он замедлил шаг.

Остальные тоже пошли по тропе по двое, по трое, заключая между собой пари. В основном ставки делались на то, сколько продержится юнга, прежде чем Пьер его продырявит. Мы с Бартом пристроились в конец шествия.

— Что нашло на этого идиота? — спросил я у штурмана.

Я как будто видел диковинный сон. Рыба-лоцман загрызла акулу. Каракатица набросилась на кракена. Килька вызвал на поединок Черного Пьера…

— Черный оскорблял отца и мать юнги до тех пор, пока мальчишка не взбеленился, — пожал плечами Барт.

— Остин, спорим, твой матлот не выдержит и трех выпадов Пьера? — оглянувшись, спросил Гром Разящий. — Ставлю шесть дублонов против двух!

— Маловата ставка, — засмеялся Диогу.

— Больше у меня нет. Ну как, Остин, спорим?

Я покачал головой и вытер пот со лба. Было очень жарко, солнце стояло в зените.

— Думаю, все закончится на первом же выпаде.

Гром плюнул и заорал:

— Эй, кто хочет рискнуть двумя дублонами против шести?

К тому времени, как мы добрались до выступа, все успели сделать ставки, кроме меня.

Полукруглую площадку, истоптанную босыми и обутыми ногами, пятнала тень от пальм, растущих на «башке» Сидящего Пса, а кое-где виднелись пятна потемней — спекшаяся кровь тех, кто дрался здесь раньше.

Я подошел к Кильке и показал на такое пятно.

— Знаешь, что это?

Тот кивнул и куснул нижнюю губу.

— Мы будем драться до первой крови.

— «Первая кровь» может брызнуть, когда тебе выпустят кишки, — сообщил я. — Решил раз и навсегда избавиться от морской болезни?

В глазах Кильки мелькнул страх. Он переложил абордажную саблю из руки в руку и взглянул на Черного Пьера, стоящего на другой стороне площадки: негр снял рубашку, и мускулы бугрились на его могучих плечах и груди. Палаш он держал небрежно, как легкую деревяшку.

— Сдрейфил? — крикнул Пьер. — Мечтаешь улизнуть, трусливый шлюхин сын?

Юнга сжал рукоять сабли обеими руками и быстро посмотрел на меня. Не знаю, чего он от меня ждал, сейчас ему больше всего пригодилось бы напутствие священника.

— Отойди от него, Остин, — велел Барт. В отсутствие капитана и квартирмейстера штурман взялся командовать поединком.

Я присоединился к парням у склона утеса и спросил:

— Где он взял саблю?

— Я ему одолжил, — объяснил Луис. — Взамен — если его не прикончат — он будет драить за меня палубу до самого Барбадоса.

Я сплюнул.

— Ладно! Если он и вправду нарисовал карту, все к лучшему.

Кажется, сегодня был день моего освобождения: сперва я избавился от девчонки, а скоро освобожусь и от «матлота». Папаше это не понравится, но старший здесь Барт, с него и спрос.

— От головы до ног меня насытьте

Жестокостью! — продекламировал Чарли. — Сгустите кровь мою,

Замкните входы и пути раздумью,

Чтоб приступы душевных угрызений

Не потрясли ни замысла, ни…[1]

— Начинайте! — перебил Барт разошедшегося Умника.

Едва он это сказал, Пьер налетел на противника, как черная буря. Парни взревели, поддерживая негра, только Гром Разящий выкрикнул:

— Юнга, держись!

Значит, командир канониров все-таки нашел того, кто принял его пари.

Килька встретил атаку яростно, но неумело, беспорядочно размахивая саблей. Я приготовился увидеть, как Черный Пьер прикончит его первым же выпадом, но внезапно случилось то, что заставило меня в недоумении протереть глаза. Изогнутый клинок со звоном столкнулся с прямым клинком, и изо лба Пьера брызнула кровь.

Площадку накрыла ошеломленная тишина. Черный ошалело уставился на свое оружие. Палаш был измазан красным, и я запоздало понял, что произошло. Сабля Кильки, ударив о палаш, отбросила клинок назад, и он рассек кожу негра между бровями.

— Первая кровь! — радостно крикнул Луис. — Победа за юнгой!

Он явно предвкушал, как уцелевший Килька будет вкалывать за него весь путь до Барбадоса.

Юнга с таким же ошалелым, как у Черного, видом опустил саблю. Пьер вытер кровь, стекающую по его приплюснутому носу, осмотрел окровавленные пальцы — и взвыл:

— Нечестно!

— Неважно, чей клинок раскровянил тебе физиономию, — возразил Рябой Хенк. — Победа за юнгой.

— Нет! — Пьер прыгнул вперед.

Килька в последний миг шарахнулся в сторону, и конец палаша только вспорол его рукав.

— Стоять! — закричал Барт.

Но Черный как будто обезумел.

Он нарушил все правила поединков, установленные капитаном «Аланны», и теперь все кричали:

— Джек! Джек!

Джек доживал свои последние мгновения. Пьер не был мастером клинка, и юнге удалось отпрыгнуть, уйдя от следующего замаха. Это привело Кильку на самый край площадки; он быстро оглянулся и очертя голову бросился вперед, как будто вздумал сам нанизаться на палаш. Трус панически боялся свалиться с выступа в Акулью Заводь, боялся больше палаша. Килька чудом сумел проскочить мимо Пьера, но в результате оказался прижат к откосу. На его месте я выбрал бы падение в воду, даром, что до нее было футов семьдесят.

Барт побежал к дерущимся, требуя прекратить драку, только можно было поставить дублон против пары драных сапог: Кильке выпустят кишки прежде, чем штурман сумеет унять разбушевавшегося негра…

Юнга выбросил руку назад, схватил со склона пригоршню земли вперемешку с песком и швырнул в лицо Пьеру. Черный с воплем принялся тереть глаза ладонью, а Килька упал на одно колено и подался к противнику, опершись на левую руку. Сабля, правая рука, длинное тощее тело вытянулись почти в одну линию в неистовом колющем выпаде. Абордажная сабля не очень подходит для таких ударов, но этот был нанесен с такой отчаянной силой, что клинок воткнулся под ребра Пьера, а окровавленный кончик вышел у него из спины.

Барт замер в двух шагах от дуэлянтов.

Килька попытался выдернуть саблю, не смог, выпустил рукоять и встал, пошатываясь и тяжело дыша.

Пьер уставился на торчащий из живота клинок. Со сдавленным звуком выронил палаш. Сделал несколько неуверенных шагов и остановился, в полном недоумении обводя нас выпученными глазами. На толстых губах запузырилась кровь.

— Поединок закончен, — сказал Барт. — Победа за юнгой.

Штурман шагнул к Пьеру, хладнокровно выдернул саблю и передал Луису. Не успел тот забрать свое оружие, как Черный рухнул лицом вниз и забился в предсмертных судорогах.

На него никто не смотрел, все смотрели на Кильку так, будто видели его впервые. Наверное, я сам таращился на него точно так же.

Над нами прокричала чайка, ее резкий крик словно всех расколдовал: люди разом заговорили и засмеялись. Луис похлопал победителя по плечу. Чарли предложил «отныне» звать юнгу не Килькой, а Акулой. Проигравшие пари досадливо лезли за монетами. Гром Разящий проворчал, что сможет заплатить только на шхуне, и первым начал спускаться по тропе. За ним потянулись остальные.