Ещё через три дня он сказал:

— Пора в баню.

Я посмотрела на него. Не поняла.

— В баню? — переспросила я. — Зачем?

— Затем, — ответил он. — Ты неделю в поту. Не мытая. Не пареная. Жаба ушла. Но тело — слабое. Дурное. Надо выпарить. Надо вымыть. Надо выгнать всё. Что осталось. Иначе — вернётся.

Я молчала. Долго. Смотрела на него. На его разные глаза. На белую прядку. И думала: «Он прав. Надо. Но... я не могу. Я слабая. Я не дойду. Я не выдержу. И... и как? При нём? Он же... он же мужчина. А я...»

Он понял. Без слов. По глазам. По лицу. По тому, как я сжалась. Он улыбнулся. Криво. Но мягко.

— Не бойся, — сказал он. — Я не смотрю. Я — ведьмак я же тебя лечу. Всё. Остальное — не важно.

Я кивнула. Потому что знала: он прав. Надо. И потому что — доверяла. Ему. Единственному. В этом мире. В этом времени. В этой жизни.

Он помог мне встать. Я держалась за его руку. Крепко. Как за единственное, что держит на земле. Мы вышли из дома. На улицу. Баня стояла поодаль. Маленькая. Бревенчатая. С низкой дверью. С дымком из трубы. Он затопил её с утра. Я не знала. Он всё сделал. Пока я спала. Пока я не видела.

Мы шли медленно. Я еле передвигала ноги. Он поддерживал. За локоть. За талию. За руку. Он не торопил. Не тянул. Просто шёл рядом. И держал. Крепко. Надёжно. Как будто я — хрустальная. Как будто я — драгоценная. Как будто я — его.

В бане было жарко. Парно. Пахло берёзой. И травами. Он помог мне сесть на лавку. Потом вышел. На минуту. Я слышала: он что-то делает. За дверью. Шелестит. Звенит. Вода. Ведра.

Вернулся. В руках — ковш. С водой. Горячей. И веник. Берёзовый. Свежий. Пахучий.

— Ложись, — сказал он. — На лавку. На живот. Буду парить.

Я легла. Медленно. Осторожно. Щека — на дерево. Тёплое. Гладкое. Пахнет берёзой. И дымом. И им. Я закрыла глаза. И почувствовала: его руки. На спине. Мокрые. Горячие. Веник. Лёгкий. Быстрый. Он парил меня. Долго. Медленно. Сверху вниз. Вдоль позвоночника. По лопаткам. По бокам. Он не говорил. Только парил. И дышал. Тяжело. Как будто ему было трудно. Как будто он боролся с собой. Как будто он делал что-то, что давалось ему не легко. Но делал. Потому что надо. Потому что — лечил.

Потом он взял ковш. И полил меня. Горячей водой. Медленно. По спине. По плечам. По шее. Вода стекала. Жгла. Но это было хорошо. Это было — жизнь. Это было — очищение. Он лил и лил. И что-то шептал. Тихо. Под нос. Заговор. Или молитву. Или просто слова. Которые я не понимала. Но слышала как речь текла плавно с добром.Слова — лечат.

Потом он сказал:

— Всё. Хватит. Одевайся. Я выйду.

Он вышел. Я осталась одна. В бане. В пару. В тепле. Я лежала. И чувствовала: тело. Моё тело. Оно стало другим. Лёгким. Чистым. Живым. Как будто жаба вышла. Вся. До конца. Как будто вода смыла не только пот. Но и боль. И слабость. И страх. Я медленно села. Потом встала. Ноги держали. Руки не дрожали. Я сделала шаг. Потом ещё один. Потом ещё. Я шла. Сама. Без его руки. И это было — чудо. Маленькое. Но чудо.

Я оделась. Медленно. Вышла. Он ждал. На улице. Спиной. Смотрел на лес. На сосны. На небо. Я подошла. Встала рядом. Он обернулся. Посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И в них — что-то. Что-то, чего я не видела раньше. Радость. Настоящая. Не кривая. Не горькая. Просто — радость.

— Стоишь, — сказал он. — Сама. Хорошо.

— Стою, — ответила я. — Сама.

Он улыбнулся. И я улыбнулась. Впервые. За всё это время. По-настоящему. Без боли. Без страха. Без жара. Просто — улыбнулась. Ему. Себе. Жизни. Уралу. Всему. И мы стояли так. Долго. Молча. Смотрели друг на друга. И в этом молчании было что-то. Что-то большее, чем слова. Что-то, что мы оба чувствовали. Но не говорили. Потому что рано. Потому что не время. Потому что — потом. Когда вылечусь. Когда окрепну. Тогда — поговорим. Тогда — скажем. Тогда — всё. А пока — просто стоять. Просто смотреть. Просто дышать. Вместе. И этого достаточно.

Карагайская станица стояла на берегу реки, в широкой долине, окружённой сосновыми борами. Места здесь были привольные — глаз не охватит. Река вилась, как серебряная лента, то прячась в омутах, то разливаясь по лугам, то снова сужаясь до быстрины, где вода шумела и пенилась на перекатах. По берегам — ивы, склонившие ветви к самой воде, будто пили её. За ивами — луга, пёстрые от цветов. А дальше — сосновые боры, высокие, смолистые, с ровными, как свечи, стволами. Они стояли стеной, молчаливые и древние, и смотрели на станицу, как смотрят старики на молодых — строго, но без злобы.

Дома в станице были крепкие, рубленные из лиственницы, с высокими крышами и резными наличниками. Над станицей возвышалась церковь — белая, с зелёным куполом, а рядом — колокольня. Улицы широкие, пыльные, с редкими берёзами. По утрам пахло дымом и хлебом. По вечерам — рекой и рыбой. А ещё — лошадьми. Казачьими лошадьми. Их здесь было много. И все — ладные, сытые, с блестящей шерстью.

Семья Ветровых приехала в станицу в конце мая. Две подводы, кибитка, сундуки, корзины, узлы. Их встретили настороженно. Казаки — народ вольный, но к чужакам недоверчивый. Особенно к тем, кто приезжает из России. Особенно к купцам. Особенно к тем, у кого глаза горят.

Илья Петрович Ветров вышел из кибитки, расправил плечи, огляделся. Потом перекрестился на церковь. Потом посмотрел на станицу. Долго. Внимательно. Как будто что-то искал. Не дома. Не людей. Что-то другое. Что-то, что было скрыто. Что-то, что он один видел.

— Ну вот, — сказал он. — Здесь. Здесь начнём.

Елена Дмитриевна, жена его, стояла рядом, прижимая к себе младших — Настеньку и Поленьку. Митенька держался за её юбку. Она смотрела на станицу. И думала: «Господи. Куда мы приехали? Что это? Деревня. Просто деревня. А у нас был — дом. Настоящий. В Нижнем. С подворьем. С банями. С птичниками. С коровниками. С конюшнями. С садом. С флигелем. С людьми. А тут — что? Избы. Пыль. Комары. Куда мы приехали? Что мы наделали?»

А Илья Петрович смотрел на сосновые боры. На горы. На небо. И улыбался.

В первый же день он пошёл к сотнику.

Сотник Карагайской станицы, Пётр Ерофеевич Барсуков, был мужчина лет пятидесяти, с седой бородой, с усами, которые он постоянно крутил, и с глазами, которые видели всё. Он сидел на крыльце своего дома, пил квас и смотрел, как Илья Петрович подходит. Долго смотрел. Потом усмехнулся. Потом сказал:

— Купец? Из России?

— Из Нижнего Новгорода, — ответил Илья Петрович. — Ветров. Илья Петрович.

— Слышал, — кивнул сотник. — Говорят, ты клады ищешь. Золото. Камни. Всё, что блестит.

— Ищу, — не стал скрывать Ветров. — И найду.

Сотник засмеялся. Громко. Раскатисто. Как умеют смеяться только казаки.

— Ну-ну, — сказал он. — Ищи. Только знаешь, что я тебе скажу? Тут до тебя многие искали. И все — ушли. Кто в землю. Кто в тайгу. Кто — сгинул. Никто не вернулся. Никто не нашёл.

— Значит, плохо искали, — отрезал Ветров.

Сотник перестал смеяться. Посмотрел на него. Долго. Потом сказал тихо:

— Ох, купец. Ох, дурень. Ну, заходи. Чай пить будем. Поговорим.

За чаем сотник разглядывал гостя, как разглядывают диковинную зверушку. Крутил ус. Постукивал пальцами по столу. Потом сказал:

— А ты, я гляжу, не робкого десятка. Вон как глазами зыркаешь. Всё высматриваешь. Всё вынюхиваешь.

— Привычка, — ответил Ветров. — Купец. Всю жизнь высматриваю. Где товар. Где выгода. Где — золото.

— Золото, — сотник усмехнулся. — А не боишься? Говорят, тут Полоз ходит. Змей. Царь золота. Кто его увидит — тот либо богат, либо мёртв. А ты — не боишься.

— Не боюсь, — сказал Ветров.Я его во сне видел.

Сотник поперхнулся чаем. Закашлялся. Потом посмотрел на Ветрова. Долго. Потом сказал:

— Ну, купец. Ну, удружил. Во сне он его видел. Полоза. Царя золота. Ох, и врёшь ты. Ох, и заливаешь.

— Не вру, — упрямо сказал Ветров. — Видел. Каждую ночь вижу. Он мне говорит: «Иди. Ищи. Там твоё богатство».