— Садись, переведи дух. Дальше я тебе не помощник, сама давай.

Я примостилась рядом, уставившись на него:

— И чего мы ждем?

— Лешего, — спокойно отозвался Арсений, всматриваясь в чащу. — Его угодья. Обязан объявиться. Он завсегда выходит, когда в лесу новый человек появляется. Смотрит, приценивается — свой пришел или чужак, которого проучить надо.

— А если не захочет выходить?

— Выйдет, — усмехнулся Арсений. — Они, старики эти, до чужого глаза любопытные. Сидит целыми днями один, скучища смертная, а тут ты — молодая, пахнешь по-особенному. Приковыляет, вот увидишь.

Мы затихли. Минуты тянулись бесконечно. Я разглядывала узоры на мокрому мху, считала пролетающих птиц, как вдруг слева, прямо за кустами дикой малины, раздался тяжелый, утробный шорох. Кто-то огромный шел сквозь чащобу — медленно, грузно, ветками не хрустел, но землю подминал ощутимо.

Я затаила дыхание и повернула голову.

На самый край поляны бесшумно выступил лешак. Ростом он был на целую голову выше Арсения, коренастый, плечистый. Вместо волос на голове колыхался густой зеленый мох, борода спускалась чуть не до колен, а глаза… Глаза светились в полумраке, как два затухающих уголька. Но злобы в них не было — скорее глухая, вековая усталость существа, которое видело слишком много. Он уставился на меня, проверяя на прочность: закричу ли? Побегу ли, растеряв лапти? Начну ли креститься со страху?

Арсений рядом замер, превратившись в камень. Только желваки на щеках ходили. Ждал.

Я сглотнула подступивший к горлу ком, вспомнила, как покойная бабушка учила с лесной силой разговаривать, и заговорила — тихо, ласково, нараспев:

— Здравствуй, хозяин здешний. Не обессудь, что покой твой тревожим. Я тут гостьей — может, ненадолго, а может, и задержусь, как судьба повернет. Ты не серчай, дедушка, мы с добром пришли, с уважением да с поклоном низким.

Леший долго молчал, переминаясь с ноги на ногу. Потом из его груди вырвался звук, похожий на треск старого сука в морозный день:

— Ты… что же, видишь меня, девка?

— Вижу, отчего не видеть, — улыбнулась я, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Вон стоишь у малинника, большой, борода мхом заросла, а глаза как угли из печки светят.

Старик глухо хмыкнул, покосился на Арсения, потом снова перевел взгляд на меня:

— Ишь ты… Давно я тут хозяничаю, много люду перевидал. Обычно как: увидят тень — и бежать, орут дурниной, крестом машут. А ты сидишь. Смотришь так ладно, слушаешь. Хорошая девка. Своя. Чую, кровь у тебя правильная.

Он сделал два шага вперед, тяжело опустился на корточки прямо передо мной и сокрушенно вздохнул, качнув головой:

— Да вот беда у меня… Заблудился я, девица. Старый стал, ума нет. Тропу свою потерял, заветную, лесную. Позабыл, куда идти.

Из-за моей спины раздался отчетливый, ироничный смешок Арсения. Я сердито обернулась:

— Ты чего зубоскалишь?

— Да так, смешно просто, — хмыкнул Арсений, скрестив руки на груди. — Я этого старого пня десять лет знаю, он мне ни разу словом не обмолвился, что у него память дырявая. Тропу он потерял, надо же! Да он этот лес с завязанными глазами, задом наперед обойдет и не споткнется.

Леший сердито зыркнул на парня своими угольями, а потом насупился, глядя на меня:

— А ты его не слушай, девка. Молодой он еще, глупый, ни черта в старых костях не смыслит. Тропа-то — она ведь не на земле протоптана, она в самом сердце лежит. А сердце, когда стареет, черствеет да забывает. Вот и плутаю.

Арсений тихо, беззлобно рассмеялся:

— Ладно, ладно, старый, твоя взяла. Лапшу девке на уши вешать ты мастак. Помоги ему, Таисья, а то он ведь не отвяжется, так и будет тут до заката сиднем сидеть.

Я поднялась с коряги и сделала шаг к лешему. Дохнуло древесной прелью, грибным дождем и дремучей древностью.

— Ну-ка, постой… — прошептала я.

Я закрыла глаза и замерла, как учил Арсений. Поначалу уши заложило от тишины, слышался только далекий ручей да ветер в кронах. Но я потянулась глухо, мысленно опускаясь вниз, к самой земле. И вдруг под ногами, сквозь толщу мха и переплетенных корней, слабо звякнула живая, серебряная ниточка. Она пульсировала, звала за собой. Внутренним взором я увидела, как от поляны отделяется едва заметная тропка — узкая, петляющая между вековыми соснами, уходящая туда, где чаща становилась совсем темной, надежной, по-настоящему хозяйской. Там был его покой. Его дом.

Я открыла глаза, уверенно посмотрела на лешего и указала рукой в сторону чащи:

— Вон же она, тропка твоя. Видишь? Прямо между теми двумя соснами, что из одного корня растут, как братья-близнецы. Ступай туда, хозяин, и никуда не сворачивай. Иди прямо — и выйдешь точнехонько к своему жилью.

Леший замер, всматриваясь в указанное место. Потом медленно поднялся, и в его замшелой бороде промелькнула добрая, лукавая улыбка:

— Нашла… Надо же, разглядела-таки мою тропку. Спасибо тебе, девица. Уважила старика, раздобрила. Не то что эти городские — только и знают, что визжать. А ты помогла, путь указала. Век не забуду.

Он развернулся и ходко направился к сросшимся соснам. У самой границы леса лешак обернулся, тепло махнул мне мохнатой рукой на прощание и в то же мгновение растворился среди деревьев, словно его и не было вовсе, оставив после себя лишь легкий шелест листвы.

Арсений несколько секунд молча смотрел на то место у сросшихся сосён, где только что исчез лешак. Лес вокруг мгновенно притих, сбрасывая наваждение. Наконец парень глубоко вздохнул, заложил пальцы за поясной ремень и повернулся ко мне. Глаза его блестели.

— Ну что, Таисья… — протянул он, качая головой. — Забираю свои слова обратно. Про малый дар я знатно промахнулся.

— А что не так? — я до сих пор тяжело дышала, чувствуя, как внутри постепенно гаснет таинственная серебряная нить. — Я просто дорогу ему показала. Он же сам попросил.

— «Просто дорогу показала»? — Арсений коротко рассмеялся, сделав шаг ко мне. — Да ты хоть понимаешь, что он тебе не просто так про тропу наплел? Леший в своем лесу не может заблудиться по определению. Каждое дерево, каждый куст — это его продолжение. Он тебя проверял, глупая! На излом брал.

Он остановился вплотную, взял меня за плечи и заставил посмотреть ему прямо в лицо. Его разноцветные глаза сейчас горели неподдельным азартом.

— Лесные духи не просят о помощи людей, у которых сила «чуть выше средней». Они их вообще не замечают. А перед тобой этот древний пень на корточки сел. Ты не просто его увидела, Тася. Ты егоуслышала. Ты заставила дикую чащу открыться тебе и показать ее изнанку. У меня на это ушли годы, понимаешь? Годы чертовой зубрежки и ошибок! А ты закрыла глаза — и с ходу считала заговоренную тропу.

Я растерянно перевела взгляд на свои ладони, которые всё еще слегка покалывало от магии.

— Значит… дар большой?

— Огромный, — серьезно отрезал Арсений, отпуская мои плечи. — Необузданный, дикий, но невероятно сильный. Твой удел — не избу от мышей охранять. Ты весь мир видеть можешь. Но учти: такая сила привлекает не только безобидных леших, которые любят поговорить. Теперь за тобой будут присматривать те, кто поопаснее.

Он развернулся и махнул рукой в сторону дороги:

— Ладно, пошли обратно к дому, пока солнце высоко не поднялось. Надо подумать, как тебе этой силой управлять, чтобы она тебя саму не сожрала.

После лесного похода я спала без задних ног. Без тяжелых снов, без ноющей боли в теле — просто камнем рухнула в бархатную, прохладную темноту и вынырнула из нее, лишь когда избу до самого потолка затопило плотным золотым солнцем.

Арсений меня не будил. Он сидел у окна, низко склонившись над столом. В утренних лучах лениво кружились пылинки, пахло сухой травой и старой бумагой. Парень сосредоточенно перебирал свои сокровища: пучки ломких кореньев, гладкие речные голыши, обрывки шерстяных нитей. Перед ним лежала огромная книга в потертом кожаном переплете. Страницы, пожелтевшие от времени и покрытые бурыми разводами, тихо шуршали под его пальцами. Арсений вел ногтем по заковыристым строчкам, хмурился и то и дело кусал губу, словно искал ответ на задачу, которая никак не желала решаться.