— Ты… ты кто? — просипел он.

— Хозяйка, — просто ответила женщина. — Медной горы владычица. Я здесь живу. Давно. Так давно, что и гор этих поверх меня ещё не было. А вы пришли. Без спросу, без земного поклона, без уважения. С ножами, с пищалями, с чёрной жадностью в утробе. Но закон есть закон — гостей не гоню. Садитесь. Отдохните.

Она повела тонкой рукой, и прямо из яшмового пола с сухим треском выросли три кресла — резные, малахитовые, дивной работы. Архип затравленно огляделся. Ноги его вдруг налились свинцом, присохли к полу, точно пустили корни в глубину скалы. Земля больше не пускала его назад.

Ржавый сел первым — медленно, покорно, будто его опустила на сиденье чужая невидимая ладонь. Немой опустился следом. Архип сел последним, так и не сумев разжать пальцы, намертво склеившиеся вокруг ворованных камней.

— Угощайтесь, — тихо пропела Хозяйка.

Перед ними возник тяжёлый каменный стол, заставленный яствами. Душистый мёд в сотах, пышный хлеб, тёмные лесные ягоды, кубки с тёмным хмельным вином. Всё как у людей. Всё как в старой сказке.

— Ешьте, — ласково говорила она, обходя стол. — Пейте, не бойтесь. Я не убиваю просто так. Я не злая. Я лишь своё берегу. Я жду тех, кто с поклоном придёт. А вы пока отдохните.

Архип смотрел на еду, но в горле у него пересохло. Он хотел закричать, хотел выбросить эти проклятые самоцветы и бежать, но рука сама — помимо его воли — потянулась к чаше. Пальцы поднесли вино к губам. Вино оказалось сладким, густым, с привкусом сосновой смолы и земли. Он сделал глоток, и в ту же секунду почувствовал, как внутри него гаснет что-то человеческое. Медленно, как догорающая свечка на ветру, уходила злость, уходила жадность, оставляя лишь пустоту.

— Вот и ладно, — кивнула Хозяйка. — Пейте. Слушайте. Я расскажу вам про эти горы. Про камни, что в них сокрыты. Про людей, которые до вас приходили, искали богатства… Нашли. И остались здесь. Навсегда.

Она говорила долго, монотонно, певуче. Голос её убаюкивал, тёк, как подземная река. И чем дольше они слушали её сказ, тем тяжелее становились их руки. Тем холоднее делались лица. Тем реже бились сердца.

— Ты… — Архип попытался рвануться вверх, но спина уже не слушалась. — Что ты… с нами делаешь, ведьма?..

— Ничего, — искренне удивилась Хозяйка. — Вы ведь получили то, за чем шли. Камень теперь ваш. Насовсем. Вы остаётесь в горе. В малахите, в яшме, в вечности. Станете частью меня, частью этих хребтов. Это не смерть, глупые. Это покой. Это ваш новый дом.

Она улыбнулась, и в её изумрудных глазах мелькнуло что-то похожее на древнюю, нечеловеческую тоску. Понимание.

Архип перевёл взгляд на свои руки. Кожа на них посерела, пошла мелкими прожилками, пальцы огрубели и превратились в монолитные серые наросты, намертво сросшиеся с подлокотниками кресла. Он попытался крикнуть — но из горла вылетел лишь сухой хруст ломающегося сланца. Камень полз выше — по предплечьям, по груди, стягивая шею. Вот он добрался до подбородка, залил губы, застеклил безумные глаза. Каторжанин затих, превратившись в зелёную статую с застывшим на лице ужасом.

Ржавый каменел рядом — тихо, без борьбы. В его остекленевшем взоре не было злобы, только бесконечная, вековая усталость человека, который наконец-то дошёл до конца своего пути. Он застыл мягко, словно просто уснул под рассказ Хозяйки.

Немой громила остался сидеть прямо. Он не прикоснулся ни к вину, ни к хлебу. Он сидел, положив каменные ладони на рукоять своего топора, и до последнего мгновения смотрел на Хозяйку Медной горы — прямо, не мигая, как верный страж, выполняющий свой последний долг.

Она подошла к нему, коснулась ладонью его уже каменеющего плеча:

— Ты — воин. Ты — верный. В тебе не было чёрной жажды, ты лишь прикрыть их хотел. Вижу твоё сердце. Тебе не будет муки. Ты не умрёшь — ты просто останешься здесь. Будешь стоять у моих ворот вечным стражем, вечной памятью о чести.

Немой посмотрел на неё в последний раз. Из его груди вырвался глубокий, прощальный хрип — единственный звук, который он издал за всю свою жизнь. Каменный узор поднялся к его шее, залил широкое лицо, запечатал губы.

Трое пришельцев остались в зале. Три безупречные малахитовые статуи посреди несметных богатств.

Хозяйка вздохнула, платье её шелестело по яшмовому полу, когда она уходила обратно во тьму. Чертог снова погрузился в мертвенно-зелёную, неподвижную тишину. Гора приняла свою дань.

Утро в пещере не принесло солнца — только зелёный свет стен стал как будто грязнее, смешавшись с сизым предрассветным туманом, поползшим из расселин.

Купец Ветров открыл глаза первым. Сердце заколотилось тяжело, смутно, предчувствуя неладное. Он резко сел на лавке каменного выступа, огляделся.

— Вставать! — рявкнул он, пиная ногой сухой мешок. — Пора!

Казаки зашевелились. Васька поднялся, хмурый, потирая затекшую шею. Молодой Егорка вскочил, испуганно моргая.Но три места у дальней стены пустовали. Холстины лежали брошенными, а тяжёлый колун немого громилы исчез.

Ветров бросился к трещине. Посмотрел на примятую пыль, на свежие царапины ногтей на камнях. Лицо его налилось дурной, багровой кровью.

— Ушли, сукины сыны! — купец закричал так, что с потолка пещеры посыпалась мелкая каменная крошка. Он топал сапогами, брызжа слюной, матерился грязно, по-ярмарочному. — Обокрасть меня вздумали! Тайком, крысы каторжные, золото моё вынести решили! Волки! Тати! Вовек не прощу!

Васька подошел к расколотой скале, присел на корточки, потрогал холодный след. Глаза казака сузились. Он поднял голову на купца, и в голосе его не было страха — только глубокая, вековая усталость.

— Не ругайся, Илья Петрович. Зря горло дерёшь. Не золото они унесли.

— Что ты мелешь, дурень?! — повернулся к нему Ветров, сжимая кулаки.

— Не уйдём сейчас — завтра нас с Егоркой искать некому будет. Пойдём назад, к станице. К лешему золото твое, жизнь дороже.

Егорка сжался, испуганно переводя взгляд с казака на купца, его руки на затворе ружья мелко дрожали.

Ветров посмотрел на них, и в глазах его загорелся тот самый безумный, сухой огонёк, как людей, потерявших разум от жадности. Он выпрямился, упрямо выставив подбородок.

— Возвращаться? — тихо, с шипением переспросил купец. — Назад? С пустыми руками? Чтобы в Станице надо мной со смеху дохли? Чтобы должником по миру пустили? Нет! Я до этой горы полжизни шёл. Камни эти — мои! Золото — моё! Я его из-под земли зубами выгрызу, а найду! А вы… — он ткнул толстым пальцем в грудь Ваське. — Вы можете проваливать! Трусы бабьи! Бегите к своей станице, юбки бабьи целуйте! Мне чужого не надо, я один пойду! Один всё заберу!

Он рванул с пола свой мешок, неловко вскинул его на плечо и, тяжело дыша, зашагал прямо вглубь пещеры, к дальнему проходу, ведущему наверх, к вершине. Даже не оглянулся.

Васька посмотрел ему вслед. Плюнул в зелёную каменную пыль.

— Эх, голова твоя дурная, купец… — горько выдохнул он.

— Дядька Вась… — робко позвал Егорка, прижимаясь к плечу старшего. — Что делать-то? Нежто бросим его? Пропадёт ведь. И мы без него заплутаем.

Васька долго молчал, слушая, как удаляются тяжёлые шаги Ветрова. Потом тяжело вздохнул, проверил затвор и угрюмо бросил:

— Не бросишь. Мы казаки, а не волки, чтоб раненых да бесноватых в лесу оставлять. Да и перед Богом отвечать придётся. Пошли, Егорка. Держи ружье наготове.

Они подхватили упирающегося Егорку, который всё оглядывался на трещину в стене, и пошли следом за купцом. Вглубь горы. Туда, откуда уже тянуло ледяным, мёртвым ветром вершин.

Они вышли из избы на самом рассвете, когда сизый туман ещё лежал тяжёлым пластом на калитке и прижимал к земле жухлую таёжную траву. Ждать урочного часа не стоило — урал не прощал промедления. Искать отряд по реке, которой ушли казаки, они бы не смогли, а потому Арсений сразу свернул с наезженной колеи под глухую, неприветливую сень вековых лиственниц.