— Доченька… — прошептала она, цепляясь за мою руку. — Отец… Илья совсем умом повредился на своем золоте. Лодки снарядил, одиннадцать казаков с ним идут. И Васька, сын сотника, среди них. Отец упрямый, кричит. Велел тебя в станицу привезти, с Васькой этим познакомить перед их уходом в тайгу. Чтобы семьи, говорит, знались, Васька-то с ним уезжает, плечо к плечу идти будут! Я твердила, что ты больна, что у знахаря… А он в крик. Говорит, ежели станичники проведают, что ты у ведьмака живешь, — сожгут и его, и тебя, и нас с малыми по ветру пустят… Привези, говорит, и всё тут. Они ведь завтра на рассвете отчаливают!

Я обернулась и посмотрела на Арсения. Парень стоял у стола, скрестив руки на груди. Его разноцветные глаза сузились, превративсь в две опасные щелки. На бледном лице резко выделилась белая прядь волос. С загнетки послышалось тихое, тревожное шуршание — домовой высунул нос, сердито почесал бороду, сочувствующе глядя на нас.

— Значит, Васька… — негромко процедил ведьмак. — Сын сотника. Горячий парень, саблей махать мастак, да ума там на грош. Илья Петрович подстраховаться решил, станичную верхушку к своему золотому походу намертво привязать.

— Арсений, мне надо ехать, — твердо сказала я, хотя внутри всё сжалось от страха перед отцом. — Мама права. Если я не явлюсь, станица сюда с вилами придет. Они тебя погубят. И маму с Настенькой, Поленькой и Митенькой не пожалеют. Я просто покажусь отцу, увижу этого Ваську, и пускай они катятся в свою тайгу за золотом.

Ведьмак долго молчал, вглядываясь в мое лицо. Наконец он глухо обронил:

— Твоя правда, Аглая. Силой тебя здесь держать — только беду на твой дом навлекать. Твой дар еще слаб, но оберег утренний ты ладить научилась, талисман «Дом» на шее висит. Главное помни: в станице силу свою не показывай. Будь тихой, больной девкой, какой тебя все считают. Глаза в пол, со старшими не спорь. Встретишь отца, вытерпишь знакомство с Васькой, а как они на лодках отчалят — я сам за тобой в Карагайскую приду. Обучение мы не бросим. Поняла?

— Поняла, — я кивнула, чувствуя, как на шее сквозь ткань рубахи приятно греет серый камень с дырочкой.

Арсений подошел ближе, протянул руку и на секунду коснулся моих волос. Пальцы у него были сухие, горячие, пахнущие полынью.

— Береги себя, Таисья Петровна. Не растеряй то, что вчера на поляне нашла.

Прощание вышло коротким. Мы вывели маму под руки во двор, где у плетня переминалась с ноги на ногу тощая лошаденка, запряженная в телегу. Угрюмый ямщик, дремавший на козлах, даже головы не повел. Мы уселись на сологу. Телега тронулась, заскрипела, и я обернулась. Арсений стоял на крыльце, не шевелясь, окутанный остатками лесного тумана, и смотрел нам вслед, пока деревья полностью не скрыли его из виду.

Дорога назад казалась нескончаемой. Лес давил на нас своей молчаливой, дремучей стеной, но теперь я не боялась его, как прежде. В груди мерно, надежно бился теплый уголек давешней магии.

К полудню телега наконец выехала на окраину Карагайской станицы. Здесь всё еще царило предпоходное безумие. Пыль стояла столбом. У реки шипели, конопатя лодки дегтем, казаки. Наш новый дом встретил нас шумом и топотом. Едва мы с матерью вошли в горницу, навстречу нам вышагнул отец. Шапка на затылке, рубаха расхристана, в глазах — хмельной, безумный задор.

— Привезла! — рявкнул он, завидев меня, и лицо его расплылось в довольной ухмылке. — Ну ладно, ладно! Проходи, Аглашка, садись к столу. Вовремя успели! Знакомься давай. Василий, сын сотника! Со мной в тайгу уезжает, первое мое плечо в походе, парень отчаянный! Пущай перед дорогой посмотрит, какая у меня старшая красавица. Семьями знаться надо!

За столом, развалившись на широкой лавке, сидел молодой казак. Одет он был с иголочки: синий чекмень, серебряные газыри на груди, на поясе — дорогая сабля в ножнах, украшенных чернью. Из-под лихо заломленной папахи выбивался смоляной чуб, а аккуратные черные усы были заносчиво подкручены вверх. Васька был хорош собой — статный, чернобровый, с хищным казачьим прищуром. Но в его взгляде, которым он с ходу смерил меня от сапожек до макушки, читалась сытая, уверенная в себе гордыня.

— Здорово живешь, Аглая Ильинична, — лениво протянул он, не поднимаясь с места, лишь небрежно прикоснулся пальцами к козырьку. — Наслышан, наслышан про твою хворь купеческую. А отец твой говорил — красавица. Не соврал Илья Петрович, ладная девка. Будет по кому в тайге скучать.

Я молча опустила глаза, как учил Арсений, поклонилась невысоко, чинно:

— Здравствуй, Василий Петрович.

Отец громко хлопнул Ваську по плечу, отчего тот даже поморщился, и раскатисто захохотал:

— Я ж говорил! Моя кровь, нижегородская! Обернемся с золотишком, тогда обо всем и потолкуем! А пока — запоминайте друг друга! Садись к столу, дочка, обем это дело перед дальней дорогой!

Васька лениво усмехнулся, поглаживая рукоять сабли и не сводя с меня наглого взгляда. Я стояла перед ними, покорно сложив руки на фартуке, а сама крепко, сквозь ткань, сжимала в кармане утренний оберег. Пусть уезжают. Пусть забирают отца, пусть ищут свое проклятое золото. Я вытерплю это знакомство, вытерплю их хмельные речи. Главное — выстоять до рассвета, пока их смоленые лодки не отчалят от карагайского берега.

Ночь перед великим отплытием выдалась душной, липкой и тревожной.

Станичный дом Ветровых ходил ходуном. Отец, раззадоренный скорым фартом и хмелем, шумел в горнице, проверяя списки припасов. Васька, сын сотника, изрядно выпив для храбрости, решил, что купеческая дочка ему уже по праву принадлежит. Наглец подкараулил меня в темных сенях, когда я возвращалась из погреба с крынкой молока.

— Что, Аглаюшка, всё глаза в пол прячешь? — пахнув на меня сивухой и дешевым табаком, Васька перегородил дорогу и уперся рукой в бревенчатую стену. — Ты не смотри, что я в тайгу ухожу. Обернемся — и под венец тебя заберу. Уж я-то заставлю тебя улыбаться, не всё ж тебе бледной тенью ходить.

Он потянулся своей тяжелой, пахнущей ружейным маслом лапищей к моему подбородку. Сердце испуганно екнуло, но я тут же вспомнила слова Арсения. Пальцы в кармане сами намертво сжали утренний оберег — ломкую полынь да зверобой. «Закрываю себя. Закрываю», — мысленно прошептала я, выставив вперед невидимую, глухую стену из домашнего тепла.

В ту же секунду Васька странно дернулся, точно его крапивой по лицу хлестануло. Ошпаренный неведомой силой, он отшатнулся, шумно выронив из рук зажигалку, и зашипел, тряся ладонью.

— Ты чего тут крутишься, щегол?! — рявкнул из темноты внезапно зашедший в сени Илья Петрович. Отец, несмотря на хмель, в делах семейного гонора был скор на расправу. — Я зачем тебя в дом позвал? Семьями знаться, а не девку мою по углам тискать! Ты мне в тайге нужен со своей саблей, а не в денниках! А ну, пошел вон к мужикам на берег, пока я сотнику не высказал, какого смутьяна он вырастил!

Васька, багровея от стыда и злобы, зыркнул на меня исподлобья, подобрал вещицу и пулей выскочил во двор. Отец лишь тяжело, насупленно сопел в темноте. Нагоняй парню он дал знатный, но на уме у него было только одно — рассвет.

Утро выдалось пронзительно ясным.

Солнце медленно поднималось над мохнатым сосновым бором, и река загорелась — вся, от берега до берега — розовыми, золотыми и синими искрами. Вода была ледяная, быстрая, бешеная. На перекатах она шумела и пенилась, бросаясь на валуны, а в редких глубоких омутах замирала, густая и темная, точно огромный лесной глаз. На берегу, у самой кромки воды, замерли четыре шитика — плоскодонные, свежесмоленые лодки, пахнущие дегтем. Возле них, укладывая последние ящики, суетились казаки.

Илья Петрович Ветров стоял у самой воды. Он смотрел на реку долго, не отрываясь — словно пытался разглядеть на дне скрытые сокровища, которые видел только он один. Потом резко обернулся. Посмотрел на осунувшуюся жену, на заплаканных Настеньку и Поленьку, на притихшего Митеньку и на меня. Лицо его было бледным, но глаза горели тем самым сухим, одержимым блеском.