За окном шумел Екатеринбург.

Стеклянный, бетонный, вечно спешащий куда-то. По проспекту Ленина неслись машины, светили фарами, сигналили, обгоняли друг друга. Где-то вдалеке, за высотками «Екатеринбург-Сити», садилось солнце, окрашивая небо в цвет малахита — зелёный, с прожилками золота и меди. Красивый был закат. Такой красивый, что даже вечно занятые горожане останавливались на секунду, поднимали головы и смотрели. А потом шли дальше — по делам, домой, в кафе, в метро. Город жил. Город дышал. Город не помнил.

Но помнила она.

В маленькой квартире в старом доме на окраине, в районе, который когда-то называли Уктусом, умирала старуха. Дом был дореволюционной постройки — толстые стены, высокие потолки, скрипучие половицы. Когда-то здесь жили заводские служащие, потом — советские инженеры, потом — все, кому повезло получить ордер. Теперь дом медленно умирал, как и его последние обитатели. Ремонт не делали лет тридцать. В подъезде пахло сыростью и кошками. Лифт не работал. Но старуха давно привыкла ходить пешком. Точнее, привыкла сидеть. Ходить ей было уже тяжело.

Звали её Таисья Петровна.

Фамилия давно стёрлась из памяти — вроде Кокорина, то ли ещё какая. В паспорте стояло что-то неразборчивое, выцветшее. Документы лежали в столе, завернутые в тряпицу, перевязанные тесёмкой. Она их не доставала. Зачем? Всё, что нужно, она помнила и так.

А помнила она многое.

Квартира была маленькая: две комнаты, кухня, тёмный коридор. Всюду — книги. На полках, на стульях, на подоконниках, стопками на полу. Старые, в кожаных переплётах, в выцветших обложках. Бажов — целых три издания, одно ещё довоенное, с картинками. Мамин-Сибиряк — весь, от «Приваловских миллионов» до «Золота». Пришвин, Паустовский, книги по геологии Урала, справочники по минералам, старые журналы «Уральский следопыт». На стенах — фотографии. Чёрно-белые, выцветшие до сепии. На них — горы, озёра, лесные тропы, камни. И люди. Много людей. Но не родня — друзья, попутчики, такие же чудаки, как она сама. Никто из них давно не приходил. Никто не звонил. Телефон стоял на тумбочке, покрытый пылью, с оборванным шнуром. Его отключили лет двадцать назад. Или тридцать. Она сбилась со счёта.

На подоконнике, в маленьком глиняном горшке, стоял каменный цветок. Настоящий — из малахита, выточенный неизвестным мастером. Может, тем самым Данилой, о котором писал Бажов, а может, кем-то другим. Таисья Петровна купила его на рынке в шестидесятых. Отдала последние деньги. Продавец, старик с уральским говорком, сказал: «Бери, девка. Он тебе пригодится». Она тогда засмеялась. А теперь смотрела на него и думала: «Пригодился. Всю жизнь согревал».

Рядом с кроватью, на продавленном кресле, спал кот.

Большой, пушистый, серый, с белой грудкой и белыми лапами. Один глаз у него был карий — тёплый, почти золотой. Другой — зелёный, холодный, как малахит. Таисья Петровна подобрала его зимой, много лет назад. Он сидел на остановке, мокрый, голодный, с обмороженным ухом. Она принесла его домой, отогрела, накормила. С тех пор он не отходил от неё. Она звала его Арсюшей. Почему — не помнила. Просто нравилось. А глаза... Глаза у него были странные. Разные. Она сначала думала — болезнь. Потом привыкла. Даже полюбила. Было в этих глазах что-то такое... колдовское. Смотрит — и будто видит больше, чем обычный кот. Будто знает что-то. Будто ждёт чего-то.

Кот спал чутко. Уши подрагивали, усы шевелились. Ему снилось что-то важное. Может, горы. Может, лес. Может, кто-то, кого он давно ждал.

Таисья Петровна открыла глаза. Слабый свет из окна падал на её лицо — сухое, морщинистое, как старая карта. Глаза у неё были светлые, когда-то серые, а теперь выцветшие до цвета утреннего тумана. Но зрачки — острые, живые. Такие глаза бывают у людей, которые много видели и много помнят. И которые знают что-то, чего не знают другие.

Кот почувствовал, что хозяйка не спит. Поднял голову. Потянулся — долго, обстоятельнод, выгнув спину дугой. Зевнул, показав розовый язык и острые белые зубы. Спрыгнул с кресла — мягко, беззвучно. Подошёл к кровати. Потёрся о худую руку, лежавшую поверх одеяла. Рука была как сухая ветка — тонкая, в синих венах, с длинными пальцами, когда-то красивыми, а теперь скрюченными артритом. Кот потёрся ещё раз. Замурчал — громко, басовито, как умеют только очень старые и очень уверенные в себе коты. Мурчание отдавалось в груди, в костях, в памяти.

— Ах ты, Арсюша, — прошептала старуха, улыбнувшись. Голос был слабый, шершавый, но в нём ещё звенели прежние нотки — живые, насмешливые. — Всё-то ты рядом. Всё-то ты ждёшь. А чего ждёшь-то, а? Ну, скажи. — Она погладила его по голове. — Знаю, знаю. Не скажешь. Не твоё это дело — говорить. Твоё дело — ждать.

Кот моргнул. Карий глаз блеснул, зелёный — прищурился. Он не мяукал. Он вообще редко мяукал. Только смотрел. И этого было достаточно. Иногда ей казалось, что он понимает каждое слово. Что он вообще понимает больше, чем любой человек. Может, поэтому она и звала его Арсюшей. Может, поэтому и терпела его странные глаза. Может, поэтому и верила — он не просто кот.

Таисья Петровна закрыла глаза. И память, которую она столько лет держала в узде, наконец вырвалась на свободу.

Она вспомнила детство. Войну. Эвакуацию. Мать, которая читала ей вслух «Медной горы Хозяйку» — тоненькую книжку, зачитанную до дыр. Таисья тогда не понимала половины слов, но голос матери, её интонации, паузы — всё это врезалось в память навсегда. «Вот, дочка, — говорила мать, — это наша земля. Урал. Тут камни живые, тут горы дышат. Тут люди особенные».

Отец вернулся с фронта без ноги, но с медалью и с новой книгой — «Малахитовая шкатулка». Он читал её по вечерам, а Таисья сидела рядом и представляла: вот Хозяйка, высокая, в малахитовом платье, вот Полоз, вот русалки на реке. Она засыпала и видела сны — зелёные, глубокие, как шахты.

Потом она выросла. Поступила в горный институт. Стала геологом. Ездила в экспедиции — на Северный Урал, на Южный, на Средний. Собирала камни. Малахит, яшму, родонит, горный хрусталь. У неё дома была целая коллекция — на полках, в ящиках, в мешочках. Каждый камень она помнила на ощупь. Каждый был как старый друг.

Она так и не вышла замуж. Был один парень, геолог, весёлый, с гитарой. Но он уехал в Сибирь и не вернулся. Писала письма, потом перестала. Потом узнала, что он женился. Не расстроилась. У неё были горы. Горы не предавали.

Всю жизнь она ходила по Уралу с молотком и рюкзаком. Искала руды, составляла карты, писала отчёты. Работала в партиях, жила в палатках, мёрзла, мокла, но никогда не жаловалась. Потому что каждое утро видела горы. Каждое утро вдыхала воздух, настоянный на соснах и камне. Каждое утро чувствовала: вот она, жизнь. Настоящая.

Иногда она ходила в горы одна. Брала рюкзак, палатку, компас. Ночевала у костра. Слушала, как шумит лес. И ждала. Чего — сама не знала. Может, чуда. Может, знака. Может, Хозяйка выглянет из-за скалы и поманит рукой.

Не выглянула. Ни разу.

Но Таисья Петровна не обижалась. Она понимала: не всем дано увидеть. Некоторым — только почувствовать. Она чувствовала. Каждый раз, когда спускалась в шахту, когда держала в руках малахит, когда читала Бажова — она чувствовала. И этого было достаточно.

Потом пришла старость. Болезни. Одиночество. Друзья ушли — кто раньше, кто позже. Она осталась одна. С котом. С книгами. С камнями.

И вот теперь она лежала на кровати в маленькой квартире в Екатеринбурге и чувствовала, что время пришло.

Кот запрыгнул на кровать. Улёгся рядом, положил голову ей на грудь. Мурчал громче, настойчивее. Его тепло разливалось по телу — медленно, как весенняя вода по замёрзшей реке. Старуха улыбнулась. Она чувствовала каждую косточку, каждую морщинку, каждый год, прожитый на этой земле. Долго. Очень долго. Слишком долго. Пора.