— Пришли, — тихо сказал Арсений, опуская на мох свой суковатый посох. Его карий глаз смотрел устало, по-человечески, а зелёный кошачий — чутко расширился, ловя малейшее движение тумана. — Здесь лагерем встанем. Надо до рассвета переждать.

Аглая устало опустилась на поваленный ствол сосны, пахнущий смолой и нагретой за день хвоей. Силы её были на исходе, но внутри царил удивительный, звенящий покой. Екатеринбург с его пыльными чертежами, лекциями по минералогии и одинокой старостью Таисьи больше не казался ей далёким сном. Он стал прочным фундаментом её новой, молодой силы. Теперь она точно знала, что порода этих гор — живая, и эта живая порода связала её с Арсением прочнее, чем любая тектоническая плита.

Ведмак шагал споро и бесшумно, со своей кошачьей повадкой, развёл небольшой костерок в углублении между камнями. Сухие сучья дружно затрещали, выбрасывая в сумерки сноп весёлых золотых искр. Арсений пододвинул к Аглае кружку с горячим, горьковатым отваром трав, а сам сел напротив, подперев кулаком обветренный подбородок.

Они долго молчали, слушая, как потрескивает огонь и как далеко на озере с тихим плеском расходится кругами вода — точно русалки резвились в глубине, подглядывая за пришельцами, но подойти близко не смели, чуя ведьмачью силу.

— Знаешь, Тая… — вдруг тихо, нарушая тишину, произнёс Арсений. Его голос прозвучал необычно мягко, потеряв свою привычную таёжную суровость. — Я ведь в избе своей много лет один куковал. Кот во мне мышей ловил, человек по прошлому выл, а вокруг только волки да Леший. Думал — всё, отжил я своё человеческое, осталась одна ведьмачья шкура. А как ты у печи моей проснулась… Словно искра какая в сухой трубе проскочила. Чистая искра, живая.

Аглая подняла глаза от кружки, глядя на него сквозь колеблющееся пламя костра. Искры от горящих сосновых веток взлетали вверх, отражаясь в его разномастных глазах.

— Я ведь тоже думала, что умерла насовсем, Арсений, — тихо ответила она, и на её губах появилась мягкая, женская улыбка. — В той маленькой квартире на окраине Екатеринбурга, с котом на груди… Думала, осталась от меня только горсть пепла да полевые дневники. А здесь… Смотрю на эти горы, на этот туман над озером, и чую — я только сейчас жить начала. Настоящей жизнью, полной. С тобой рядом.

Арсений поднялся, сделал два шага вокруг костра — бесшумно, мягко ступая с носка на пятку, как привык ходить его внутренний кот. Он опустился на колено рядом с ней, положив свои большие, узловатые ладони на её колени. Его человеческий карий глаз смотрел с такой глубокой, щемящей нежностью, что у Аглаи перехватило дыхание, а зелёный кошачий — мерцал тёплым изумрудным светом.

— Своя ты мне, Тая. Намертво гора нас связала, — хрипло выдохнул он, наклоняясь ближе. — Не отпущу тебя. Ни в какое будущее не отпущу, ни под землю к Хозяйке не отдам. Моя ты девица. Моя барышня с долгой памятью.

Аглая порывисто протянула руки, обнимая его за шею. Её пальцы запутались в его жестких волосах, прижимая ведьмака к себе. Объятия их были нечётными, крепкими, ломающими весь горный холод, что копился вокруг озера. Они прижались друг к другу так плотно, словно пытались стать одним монолитным камнем, который не сможет расколоть ни одно таёжное проклятие. Арсений уткнулся лицом в её пуховый платок, шумно вбирая в себя её запах — запах хлеба, полыни и живого девичьего тепла.

— И я тебя не отпущу, ведьмаче, — прошептала она прямо ему в губы. — Тракторная твоя хватка, кот ты мой упрямый… Мы вместе до конца пойдём.

Арсений приподнял её лицо за подбородок, всматриваясь в её бледные, чуть подрагивающие губы. Между ними снова проскочила та самая искра, безумная, горячая электрическая духа, которая зажгла в их душах небывалый огонь. Он наклонился ниже, и их губы встретились в новом, долгом и жарком поцелуе.

Этот поцелуй на берегу Русалечьего озера был совсем не похож на тот первый, робкий поцелуй на кручах. Он был властным, согласным, полным той дикой, первозданной страсти, которая рождается только между двумя чужаками, нашедшими друг друга посреди чужого и враждебного века. Озеро вокруг них тихонько вздыхало, туман жемчужными клубами окутывал их колени, скрывая влюблённых от глаз подземной чуди. Земля под ними казалась надёжной и вечной, и в этот миг ни Аглая, ни Арсений не думали о том, что ждёт их завтра у вершины Медной горы. Они были здесь. Они были живы. Они любили.

Когда Арсений неохотно отстранился, тяжело переводя дыхание, его губы тронула кривая, но бесконечно счастливая улыбка. Он аккуратно поправил прядь волос, выбившихся из-под её платка, и легонько щелкнул её по носу.

— Ну, пава… Теперича нам никакая Хозяйка не страшна. Передохнём чуток — и в путь. Надо батюшку твоего у Полоза выменивать. Чует моё кошачье нутро — купец твой в большую кабалу подземную угодил, раз Васька его на стоянке потерял. Но мы его вырвем. Нам ли, уральским двоедушникам, перед змеями пасовать?

Аглая согласно кивнула, прижимаясь головой к его плечу. Костёр тихо догорал, выбрасывая в чернеющее звёздное небо последние золотые искры, а над зеркальной гладью Русалечьего озера плыла глубокая, чистая человеческая ночь, согретая их обретённым счастьем.

Ночь над Русалечьим озером не принесла темноты — она принесла морок.

Туман, что с вечера лениво стлался над чёрным зеркалом воды, к полуночи загустел, разбух, налился призрачным, фосфорическим сиянием. Он пах одуряюще и сладко: цветущей таволгой, болотным серебром, прелой кувшинкой и тем глухим, застойным омутом, от которого у честного человека кровь в жилах стынет. Вода в озере стояла неподвижно, не шелохнувшись, точно литая из тёмного стекла. В её бездонной глубине, между затонувшими веками назад лиственницами, угадывалось какое-то шевеление — бледные, фосфорические искры лениво перетекали с сучка на сучок, словно там, на самом дне, горели гнилые подземные свечи.

Арсений не спал. Он сидел у затухающего костра, положив ладони на суковатый ведьмачий посох. Его карий человеческий глаз был прищурен, подёрнут усталостью, а зелёный кошачий — расширился во всю чёрную щель зрачка, ловя малейшее движение туманных клубов. Кот внутри него беспокойно прядал ушами, чуя воду, чуя чужую, холодную кровь, которой не место на земных тропах.

Аглая дремала, привалившись плечом к его суконному кафтан. Две её памяти давно сплавились в одно целое, и теперь этот таёжный, страшный мир не казался ей чужим. Она, Таисья-геолог из Екатеринбурга, знала, что под этими хребтами бьются тектонические жилы, а она, купеческая дочь Аглая, чувствовала, что Урал вокруг дышит первозданной, дикой магией.

Вдруг туман над водой колыхнулся, пошёл кругами, точно от брошенного камня. Из жемчужной хмари, без единого всплеска, одна за другой начали подниматься они.

Мавки. Озёрные русалки.

Они плавно выплывали из чёрной глубины, точно бледные лилии, распускающиеся в ночи. Обличьем — девки, статные, хрупкие, с точёными белыми плечами, от которых в полумраке шло слабое, мертвенное свечение. Сарафаны на них были сотканы из речной пены и туманных нитей — полупрозрачные, мокрые, облепившие холодные тела, точно саван. А волосы… волосы у русалок были длинные, до самой воды, но цвета тусклого, нецелованного золота, перевитые склизкой тиной и речным жемчугом.

Лица их были дивной, пугающей красоты, да только красоты застывшей, как высеченная изо льда порода. Губы — синюшные, бескровные, растянутые в кривых, нехороших улыбках. Глаза у мавок были огромные, круглые, но без зрачков — сплошная мутная зелень озёрной стоялой воды, в которой отражался бледный свет умирающего костра. Они покачивались на воде, точно камыш на ветру, и туман послушно вился вокруг их полупрозрачных пальцев.

— Ох, пришли… Пришли живые-то к нашей водице… — загалдели они тонкими, напевными голосами.

Звук этот был страшный, он не из горла шёл — шёл ниоткуда, вибрировал прямо в ушах, точно серебряная струна плакала или ветер в пустой трубе завывал. От этого пения у простого мужика умишко разом отнялся бы, ноги сами в чёрный омут понесли бы.