— Морок ставить будем, Тася, — негромко сказал он, и от его низкого голоса по спине пробежала легкая волна. — Завесу такую, чтобы случайный путник или охотник мимо прошел и не заметил. Будет ему казаться, что тут сплошной бурелом да крапива глухая. Помогай. Достань свой оберег из кармана, зажми в кулаке и думай о покое. О том, что эта поляна — твой закрытый угол.

Я послушно вытащила пучок полыни со зверобоем, перевязанный красной нитью. Сжала его так крепко, что сухие стебли слегка хрустнули, и закрыла глаза. Я мысленно очертила границы этой поляны, закрывая ее от станицы, от чужих пересудов, от всего мира.

Арсений тем временем зашептал заговор — быстро, глухо, на старый, тягучий манер. Он водил острием ножа по воздуху, словно чертил невидимую стену вокруг нас. Воздух на поляне вдруг странно вздрогнул, потяжелел, и до меня донесся отчетливый запах горькой настойки и речной прохлады. Когда я открыла глаза, мир вокруг казался прежним, но где-то на грани чувств я ясно понимала: поляна исчезла для внешнего мира. Станичники пройдут в трех шагах от малинника и упрутся взглядом в глухую стену бурелома. Капкан для чужих глаз захлопнулся, оставив нас в полной безопасности.

— Ну вот, — Арсений поднялся, пряча нож, и утер лоб тыльной стороной ладони. — Теперь никто не помешает. Теперь мы сами по себе.

Он подошел ближе, останавливаясь почти вплотную. Между нами снова повисло то самое звенящее, горячее притяжение, от которого кружилась голова. Арсений смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как тяжело вздымается его грудь под простой льняной рубахой. В его глазах мешались забота, строгость и та самая затаенная, глухая ревность к Ваське Борсукову, которая не давала ему покоя в горнице. Я знала, что замуж за сына сотника не пойду ни за какие коврижки, но сказать об этом вслух не решалась — слишком пугающим и сильным было это новое чувство, вспыхнувшее между нами на этой заговоренной поляне.

— Садись на бревно, — наконец справился с голосом Арсений, указывая на поваленный ствол сосны. — Начнем урок. Будем учиться читать скрытые следы духов. Чаща сейчас растревожена из-за твоего отца, так что глядеть надо в оба.

Я кивнула, пряча вспыхнувшие щеки, и послушно опустилась на мох. Наше тайное учение началось под надежной защитой ведьмачьего морока.

Карагайская станица содрогнулась ближе к полудню.

Солнце, лениво выкатившись на самую макушку бледно-голубого уральского неба, припекало широкую площадь перед домом сотника, но станичникам было не до тепла. По переулкам, поднимая пыль дырявыми сапогами, бежали ребятишки, истошно вопя на каждый плетень: «Живой! Живой с речки прибился! Из купеческих! Музыкантишка!»

На окраине станицы, прямо у топкого речного затона, где обычно бабы полоскали белье, действительно стоял человек. Он качался из стороны в сторону, словно пьяный после недельного угара, и судорожно цеплялся побелевшими пальцами за ломкий прибрежный ивняк. В этом обмокшем, жалком существе с трудом можно было узнать лихого безусого казачка с гитарой, который всего три дня назад уходил в тайгу в отряде Ильи Петровича Ветрова. Чекмень его был разодран на грязные лоскуты, облепившие костлявые плечи, папаха сгинула в речной пене, а лицо покрывала корка из речного ила, засохшей крови и синяков. Заветная гитара его, которой он так хвастал перед девками, осталась лежать на холодном дне каменного порога. Сам он чудом вынырнул из бешеного водоворота, наглотался ледяной воды и несколько верст пробирался назад к людям сквозь глухой, ощетинившийся бурелом.

Сбежавшиеся бабы с причитаниями подхватили парня под мышки. Кто-то сунул ему под нос ковш с квасом, кто-то набросил на дрожащие плечи старую казачью зипунину. Но молодой казак, едва почувствовав под ногами твердую землю и хмель от всеобщего внимания, тут же попытался выпрямиться. Глаза его дико блестели, а зубы стучали о край деревянного ковша, но в голосе, наперекор пережитому ужасу, прорезалась хвастливая, лихорадочная жилка.

Его повели не к сотнику — ноги сами принесли толпу к станичному кабаку, где в этот час всегда толклись те, кто не ушел на промысел. Дверь питейного заведения распахнулась с глухим стуком, и внутрь ввалилась пахнущая речной сыростью и потом орава. Сбежались казаки, целовальник бросил протирать кружки и выставил на стол полуштоф сивухи за счет заведения — за спасение души.

— Налей… Налей еще, дядька Тихон, руки не держат! — хрипел казачок, жадно хватая воздух ртом и опрокидывая в себя стопку за стопкой. Горячее зелье обожгло исцарапанное горло, и парня наконец прорвало. Он хлопнул ладонью по дубовому столу, озираясь на обступивших его станичников. — Разбились мы! Все шитики… в мелкие щепки, как лучину, река расколола! Вода там ревет — уши закладывает, валуны с лошадиную голову из пены торчат!

Мужики в кабаке затаили дыхание. Слышно было только, как мухи бьются о немытое стекло окошка.

— Первую-то лодку, купеческую, сразу на камень швырнуло! — орал музыкант, размахивая руками и брызгая слюной от возбуждения. — Слышу — хрусь! И нету лодки! А меня волной как бабахнет! Выкинуло сука такая, прямо о гранит тукнула, весло из рук выбило, и я за борт полетел. Иная бы душа сразу к Богу отлетела, а я — нет! Я, братцы, извернулся, за бревно уцепился, матерь божью вспомнил! Меня крутит, несет на скалы, а я держусь намертво! Куда там остальным! Мужики ко дну пошли! Порох, мука, бочки с водкой — всё река пожрала! Все утонули! Все до единого! Купец твой, тетка Елена, первый под воду ушел со своим золотым безумием! И Васька, сын сотничий, там же остался, пучина его засосала! Один я выжил! Один из всей дюжины! Меня сам водяной за волосы из омута вытащил, не иначе! Фарт у меня такой, заговоренный я!

Кабак загудел. Бабы, протиснувшиеся в двери, запричитали, закрывая лица фартуками. Мужики сурово крестились, глядя на пустые стаканы. Хвастовство парня мало кого обманывало — все понимали, что парень просто испугался и выплыл чудом, но страшная весть о гибели отряда была слишком весомой, чтобы обращать внимание на его бахвальство.

Слух обрушился на Карагайскую станицу, точно сель с горы. Он летел по улицам быстрее ветра, перепрыгивал через высокие плетни, врывался в открытые окна изб.

Елена Дмитриевна в этот час была на огороде — полола молодую капусту, то и дело поглядывая на темную стену леса, куда ушел ее Илья. Сердце у нее со вчерашнего дня было не на месте, ныло и тянуло, словно на него положили холодный речной голыш. Маленький Митенька сидел рядышком на меже, молча перебирая сухие травинки. Вдруг со стороны переулка послышался топот, и на огород, задыхаясь и роняя слезы, выскочила соседка, Акулина.

— Дмитриевна! Ой, Дмитриевна, беда-то какая! — заголосила она на всю протоку, падая грудью на плетень. — Музыкантишка... Гришка вернулся! Из кабака не вылезает, кричит на всю станицу! Лодки, говорит, в щепки разбило на порогах! Все мужики утонули... И Илья твой, и Васька сотников, все на дно пошли! Никого река не пощадила!

Елена Дмитриевна медленно разжала пальцы. Сорняк выпал из ее руки обратно в сырую землю. Лицо купеческой жены в один миг сделалось белым, как свежевыбеленная печь, а губы задрожали, не выдавая ни звука. Она постояла секунду, словно подкошенная сосна, а потом с диким, надрывным воплем рухнула прямо на колени в грязную грядку.

— Илюшенька… — завыла она, хватаясь руками за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. — Господи, за что ж ты нас покарал в этой глуши проклятой?! Зачем мы сюда приехали, на погибель свою?! Девочки… Настенька, Поленька, сиротки вы мои!

Она ревела навзрыд, царапая ногтями землю, думая, что муж и ушедшие с ним станичники навсегда остались в ледяной круговерти уральских рек. Настенька и Поленька, выскочив на крыльцо на материнский крик, испуганно заплакали, прижимаясь к ее грязному фартуку. Маленький Митенька так и остался сидеть на меже — он не плакал, только смотрел на ревущую мать своими огромными, недетскими глазами, словно видел сквозь версты лесной чащобы то, чего не могли знать другие.