Ближе к полудню казаки принялись накрывать импровизированный обеденный стол. Нашли широкий, плоский как столешница валун, очистили его от сухого мха, бережно расстелили чистую холстину. Вывалили туда горкой размоченные в горячей воде сухари, нарезали кусками соленое сало, разложили ложки. Когда Медвежатник щедро разлил дымящуюся кашу по деревянным мискам, по лагерю разлился такой родной, домашний сытный дух, какого они не знали с самого выхода из станицы. Казаки ели истово, жадно, перешучивались, утирали усы и капали жиром на колени. Купец Ветров даже открыл боченок с вином. Казалось, сытый горячий обед окончательно прогнал из их душ поселившийся там мрак.

В самый полдень, когда солнце встало в зените и щедро заливало берег зноем, разомлевшие от сытной еды мужики соорудили быструю лесную баньку. Натаскали к воде плоских валунов, раскалили их на костре докрасна, а сверху натянули плотную ткань от палаток и навесов.

В этой импровизированной парилке, пахнущей раскаленным камнем и березовым листом, они с наслаждением отмывали въевшийся страх. Обжигающий пар выгонял из суставов холод. Распаренные, пьяные от неожиданного тепла и уюта, казаки с улюлюканьем и хохотом один за другим выбегали из тканевого полога и с разбегу сбрасывали тела в прохладную озерную гладь.

Первым неестественно затих Трофим ржавый. Он отплыл дальше всех, как вдруг его задорный смех оборвался бульканьем. Вода вокруг него пошла тяжелыми кругами. Казак испуганно вскрикнул, рванулся к берегу, но его ноги словно опутало живыми склизкими водорослями.

— Под подмышками... щекотно! — дико, со слезами вперемешку, вдруг захохотал он, отчаянно молотя руками по воде. — Пустите... пустите! Хохотать не могу!

Медвежатник, как самый опытный, сразу почуял неладное и бросился в воду на помощь. За ним в озеро нырнул еще один казак. Но спасать уже было некого. Из озерной глубины начали подниматься бледные, посиневшие женские тела. Длинные, растрепанные зеленые волосы опутали ноги плывущих. Мертвые, бездонные девичьи глаза уставились на них из-под воды, а синюшные пальцы с длинными ногтями безжалостно, безумно впились в ребра мужчин, защекочивая до смерти.

Казак, кричавший первым, зашелся в безумном, захлебывающемся хохоте и мгновенно ушел под воду. Следом за ним русалки облепили второго спасителя — тот успел лишь дико вскрикнуть, перед тем как бледные руки рывком утянули его в черную бездну.

— Русалки! Мавки озерные! Назад к берегу! — громовым голосом рявкнул Медвежатник, пытаясь выгрести из проклятой глубины. Он был силен как медведь, мощными гребками разрывал озерную гладь, но твари набросились на него десятком цепких, ледяных рук.

Ветеран и немой громила с берега видели, как Медвежатник отчаянно боролся. Он успел вынырнуть, ловя ртом воздух, его лицо было искажено ужасом. Твари висли на его плечах, путали шею зелеными волосами. Медвежатник протянул руку к берегу:

— Ружья... бери... — договорить он не успел. Синюшные пальцы впились ему в горло, и огромного, сильного вожака с жутким всплеском утянуло на дно. Вода сомкнулась, выбросив на поверхность лишь густую кровавую пену и клочья мути.

Озеро словно закипело. Из тихой воды одна за другой выныривали новые утопленницы, кривясь в страшных оскалах и пытаясь дотянуться до тех, кто остался у кромки. Кое-как, отстреливаясь в упор прямо с берега и отмахиваясь прикладами, уцелевшие казаки отступили.

Когда они наконец перевели дыхание и огляделись, лагерь накрыл мертвый, парализующий ужас. Они потеряли троих. Самого сильного из них — Медвежатника — и еще двоих казаков. Из девяти человек на берегу осталось всего шестеро.

Те, кто спасся, просто выползли на каменистый берег. Никто не разговаривал. Мужики сидели, прижавшись спинами к холодным валунам, и дико, крупно тряслись от парализующего страха. От воды веяло могильным холодом, выбивающим зубами яростную чечетку, но подойти к недоеденному обеду, к костру или сделать хоть шаг в сторону чащи ни у кого не хватало воли. Кузьма корень судорожно, побелевшими пальцами сжимал намокшее ружье, не сводя безумного взгляда с колеблющейся озерной глади. Ветров забился в щель между камнями, обхватив колени руками, его лицо стало землистого цвета.

Солнечное блаженство растаяло, словно его и не было. Полдень покатился к закату, а шесть казаков так и сидели в оцепенении, боясь пошевелиться, боясь вздохнуть и до темноты вглядываясь в черную воду, которая только что беззвучно сожрала их вожака. Тайга отпускала их по одному, и каждый из оставшихся шестерых понимал: они здесь чужие, и до станицы дойдут далеко не все.

Ночь после озерного кошмара показалась уцелевшим вечностью. Шестеро казаков так и не сомкнули глаз, содрогаясь от каждого всплеска воды за спиной и шороха в прибрежных кустах. Когда небо над тайгой едва начало сереть, окрашивая туман в трупно-серый цвет, лагерь взорвался.

Купец Ветров не стал ждать рассвета. Страх и алчность смешались в его голове в безумную, ядовитую смесь. Он подскочил на ноги, дико вращая воспаленными глазами, и принялся пинать сидящих у остывшего пепелища мужиков. Его лицо, грязное, заросшее щетиной, перекосилось от ярости.

— Вставать! Вставать, псы ленивые! — истошно закричал Ветров, срывая голос на сиплый вопль. — Хватит сыреть на этих камнях! Живо собрали шмотки!

Мужики поднимались неохотно, тяжело, словно мертвецы. Ветеран хмуро оперся на свой костыль, Васька, глухо зарычал, покрепче перехватывая топор, а казак Егорка просто тихо сжал зубы, зайдя за сосну. Командовать отрядом теперь должен был Захар волк, но Ветров не дал ему и рта открыть.

— Назад повернули? К станице захотели?! — купец брызгал слюной, топал ногами по звонкой гальке и в ярости размахивал ружьем. — Не пущу! Столько людей положили! Медвежатника озеро сожрало! А вы назад?! Золото там, в горах! Оно ждет! Чуть-чуть осталось! Я вам утрою плату, дома в станице справлю, баб ваших шелком обовью! Вперед, твари, вперед!

Он орал так, что его крики рикошетили от каменных скал и разносились над притихшим, мертвым озером. Ветров хватал казаков за шивороты, с воплями толкал их в спины, заставляя взваливать на плечи потяжелевшие от сырости мешки. Мужики были настолько морально сломлены вчерашней гибелью Медвежатника, настолько оглушены диким страхом перед мавками, что подчинились этой безумной, яростной воле. Купец давил на них своим криком, заглушая их собственный здравый смысл.

— Пошел! Пошел! — вопил Ветров, шумно продираясь сквозь прибрежные кусты, ломая сучья с диким треском и топотом. — За мной! К хребтам!

И шестеро казаков, поддавшись этому безумному напору, двинулись дальше. Они уходили от проклятого озера вглубь неизведанной чащи. На затылки им давил тяжелый, липкий туман, а купец все не замолкал, продолжая подгонять их истеричными криками и топотом. Они шли дальше, в самую глушь проклятых земель.

А в это время в станице Карагайской жизнь шла своим чередом, еще не зная, какая весть ползет к ней из глухих лесов.

День клонился к вечеру. Над станичными избами плыл мирный, сладковатый дым от топящихся печей. В кабаке на окраине было людно. За столами сидели казаки, звенели чарки, и под сивушный дым ползли змеиные, ядовитые слухи. Болтали, будто пропавшая Аглая совсем скурвилась — ходит по глухим чащам под ручку с разноглазым ведьмаком. Но сплетни резали еще глубже. Мужики, стуча кружками, уверяли, будто и сам купец Ветров давно водился с этим колдуном. Поговаривали, что ради золотых жил купец тайно сговорился с нечистью, пообещал лесу живые души и умышленно затащил лучших казаков станицы в самую глушь — на верную погибель, на заклание, лишь бы получить богатство.

Сотник Барсуков сидел там же. Он наслушался этих слухов в кабаке, глушил чарку за чаркой, и алкоголь вместе с диким страхом за своего единственного, любимого сына окончательно выжег ему разум.

Озверев от хмеля и горя, сотник пьяным припёрся прямо к дому Ветровых. С грохотом, с корнем выбил тяжёлую дверь сапогом, ввалился в горницу. От него насмерть несло сивухой, глаза были налиты кровью, на ногах он едва держался, но шашку из ножен выхватил. Младшие дети с визгом забились за печь. Елена Дмитриевна вскочила из-за стола, побледнела как полотно и заслонила собой детей.