А потом жар стал невыносимым.

Он поднялся откуда-то изнутри — как вода в затопляемом подвале. Медленно. Но неотвратимо. Я почувствовала, как горло сжимается. Как глаза застилает пелена. Как руки становятся чужими. Мать что-то говорила. Трясла меня. Кричала. Но я уже не слышала. Слова плыли. Как в тумане. Как во сне.

А потом стало темно.

Не просто темнота — густая, вязкая, как смола. Я падала в неё, и не было ни дна, ни стен, ни звука. Только жар. Он выжигал меня изнутри, как печь. Я горела. Я умирала. Я знала это точно — так, как знаешь, что пришло время. Не спрашиваешь, не споришь. Просто принимаешь.

Аглая Ильинична Ветрова, двадцати лет. Купеческая дочь. Больная. Умирающая. Она умерла где-то на дороге между Нижним Новгородом и Карагайской станицей. В кибитке. На руках у матери. От жара. От болезни. От того, что отец потащил её на Урал больную.

А я... я была Таисья Петровна Кокорина. Геолог. Восемьдесят лет. Я умерла в маленькой квартире на окраине Екатеринбурга. С котом на груди. С каменным цветком на подоконнике. Я любила Бажова. Верила в Хозяйку. Всю жизнь ходила по Уралу с молотком и рюкзаком. И умерла в одиночестве.

А потом — темнота. Горячая. Вязкая. Я падала. Или горела. Или и то и другое.

А потом я увидела свет. Белый. Яркий. Он залил всё. И в этом свете я увидела девочку. Маленькую. Лет пяти. В яблоневом саду. Она бежала по траве. Смеялась. Мать звала её: «Аглаюшка! Домой!» А она не хотела. Она хотела ещё. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Свет померк. Девочка исчезла. А я осталась. В темноте. Одна.

А потом темнота треснула. Как яйцо. И я вывалилась. В свет. В боль. В холод. В жизнь.

Я очнулась в кибитке. Ее трясло. Пахло дымом и соснами. Но что-то было не так. Тело было не моё. Молодое. Слабое. Чужое. Я попыталась пошевелить пальцами. Получилось. С трудом. Но получилось. Я открыла глаза.

Рядом сидела женщина. Немолодая, с усталым лицом, в тёмном платке. Она держала меня за руку и плакала. За ней — двое детей. Девочки. Испуганные. Напротив, у окна — мужчина. Крупный, с бородой. Отец. Он смотрел на меня и молчал.

— Аглаюшка, — всхлипнула женщина. — Доченька, ты меня слышишь?

Аглаюшка. Аглая. Значит...

Я попыталась заговорить. Горло саднило. Голос вышел хриплый, чужой, молодой:

— Пить...

Женщина вскинулась.

— Пить! Она пить просит! Илья Петрович, она в сознании!

Мужчина обернулся. Посмотрел на меня. В глазах — ни радости, ни облегчения. Только раздражение. Как будто я мешала ему. Как будто я — помеха .

— Ну, слава Богу, — буркнул он. — Жива. Значит, доедем.

Женщина поднесла к моим губам ковш с водой. Я сделала глоток. Ещё один. Вода была тёплая, отдавала железом. Но это было лучшее, что я пробовала в жизни.

— Где... — прошептала я. — Где мы?

— На Урале, — ответила женщина. — Уже почти доехали до Карагайской. Аглаюшка, тебе лучше, недели в жару. Мы думали, не выживешь.

Всю эту длинную дорогу, в жару. В теле девушки, которая умерла. Я закрыла глаза. И поняла. Поняла то, что не хотела понимать.

Я — не Аглая. Я — Таисья. Я умерла в своей квартире в Екатеринбурге. А потом... потом что-то произошло. Моя душа вошла в тело этой девушки. Молодой. Больной. Умирающей.

Я выжила. Но Аглая — нет. Аглая умерла. И теперь я живу в её теле. В её времени. В её семье.

«Вот тебе и сказки Бажова, — подумала я. — Вот тебе и Урал. Ты попала, Таисья Петровна. Попала по-настоящему».

Я снова закрыла глаза. И стала слушать. Просто слушать. Кто они? Куда едут? Что происходит?

— Илья Петрович, — услышала я голос матери. — Она снова горит. Надо остановиться. Надо врача.

— Нет врача, — отрезал отец. — Мы в лесу. До Карагайской ещё день пути. Потерпит.

— Да как ты... — мать всхлипнула. — Да что ж ты за человек!

— Молчи! Я знаю, что делаю! В станице будет врач. И дом. И золото. Всё будет. Потерпит.

Я слушала их спор. И понимала: этот человек убьёт их всех. Своей одержимостью. Своим золотом. Я должна выжить. Ради матери. Ради сестёр. Ради братьев. Ради себя. Я должна выжить.

Жар заливал меня, как волна. Я снова проваливалась в темноту. Но теперь я знала: я выживу. Я — Таисья. Я — геолог. Я — сильная. Я выживу.

Очнулась я уже ночью, на постоялом дворе. Это был большой деревянный дом, пропахший дымом и щами. Я лежала на лавке, укрытая тулупом. Мать сидела рядом, держала меня за руку и плакала. Сестры спали в углу. Митенька — тоже спал, А отец... Отца не было.

— Где батюшка? — прошептала я.

Мать вздрогнула.

— Ушёл, — сказала она, и голос у неё дрожал. — С хозяином разговаривать. Про клад. Про золото. Аглаюшка, что с нами будет? Он же не в себе. Он же...

Она замолчала, потому что в дверях появился хозяин — здоровенный мужик с бородой.

— Вы откель будете? — спросил он, вытирая руки о фартук.

— Из Нижнего Новгорода, — ответила мать. — В Карагайскую едем.

— Дело хорошее, — кивнул мужик. — Только у нас тут свои законы. Не суйтесь в горы без надобности. Места у нас глухие. Всякое может случиться.

Мать перекрестилась. А я лежала и слушала. И думала: «Вот оно. Началось. Я попала. В чужое время. И теперь мне придётся в нём выживать».

Вернулся отец только под утро. Пьяный. Счастливый. Глаза горели.

— Нашёл! — закричал он с порога. — Нашёл человека! Он знает, дорогу! Завтра едем!

Мать заплакала. Сестры проснулись и испуганно смотрели на него. А я лежала и думала: «Этот человек убьёт их всех. Надо что-то делать. Но что? Я — не Аглая. Я — Таисья. Я — геолог. Я — старая. Но я жива. И я должна их спасти».

Утром мать подошла к хозяину.

— Скажи, мил человек, — спросила она тихо. — Где тут можно дочку полечить? Она горит. Три недели. Мы думали — выживет. А она всё горит. Может, знахарь есть? Или врач?

Хозяин посмотрел на неё. Потом на меня. Долго смотрел. Потом сказал:

— Есть тут один. Ведьмак. Живёт на отшибе. Глаза у него разные. Один — карий. Другой — зелёный. Люди его боятся. А я скажу: он лечит лучше любого врача. Только…

— Что? — спросила мать.

— Только он не всем помогает. Только тем, кого сам выберет. Но вашу дочку, я думаю, возьмёт. Больно уж плоха.

Мать перекрестилась. Отец нахмурился.

— Ведьмак? — переспросил он. — Бесовщина. Не пущу.

— Илья Петрович, — мать встала. Голос у неё был твёрдый. — Дочка умирает. Мы завезём её по дороге. Ведьмак вылечит — потом заберём.

Отец открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня. Потом на мать. Потом опять на меня. Что-то в его глазах дрогнуло. Может, страх. Может, совесть. Может, просто усталость.

— Ладно, — буркнул он. — Вези. Но если он её обидит — я его из-под земли достану.

Мать не ответила. Она уже собирала меня. Укутывала в тулуп. Брала тёплые вещи. Шептала молитву. А я лежала и смотрела в потолок. И думала: «Ведьмак. Глаза разного цвета. Карий и зелёный. Как у кота. Как у моего кота. Того, что остался в другой жизни. В другой квартире. На подоконнике».

Мы вышли во двор. Запрягли лошадь. Отец с остальными поехал вперёд — в Карагайскую. А мы свернули на лесную тропу. К ведьмаку.

Я закрыла глаза. И стала ждать. Скоро. Скоро мы приедем. К тому, у кого глаза разного цвета. К тому, кто, может быть, спасёт меня. Или погубит. Или изменит всё.

Дорога к ведьмаку была не дорогой, а тропой. Узкой, едва заметной, петляющей между соснами. Она то ныряла в овраг, то взбиралась на пригорок, то терялась в папоротниках, то снова выныривала — светлой ниточкой на тёмной земле. Лес стоял стеной. Молчаливый. Густой. Древний. Он не пропускал свет. Не пропускал звук. Он просто стоял. И смотрел.

Я лежала в телеге, укрытая тулупом. Мать сидела рядом, держала меня за руку. Она молчала. Давно молчала. С тех пор как мы свернули с просёлочной дороги на эту тропу, она не сказала ни слова. Только крестилась. И держала. Крепко. Как будто боялась, что если отпустит — я исчезну.