Аглая твёрдо кивнула, сжимая в кармане юбки холодное серебрёное стекло. Екатеринбург остался далеко в будущем, Карагайская станица бунтовала позади, а впереди их ждало великое подземное лихо Медной горы, и отступать им было некуда.

Из тёмного зева пещеры, прямо навстречу им, соткавшись из зеленоватого, фосфорического полумрака, вышла она сама.

Хозяйка Медной горы встретила их на самом пороге. Высокая, статная, в платье из шелкового, переливающегося живым блеском малахита, с косами цвета лесного мха . Её изумрудные глаза смотрели без злобы, но с той древней, пронзительной глубиной, от которой у простого человека кровь застывает в жилах. Она оглядела Арсения с его разномастными глазами, заглянула в лицо Аглае, в чьем взгляде спаялись воедино две памяти, и тонко, загадочно улыбнулась.

— Ну, здравствуйте, двоедушники, — пропела она голосом, похожим на журчание подземного ручья по камням. — Не с кайлом пришили, не с ружьем, а с поклоном. Знаю, зачем пожаловали. Проходите в мои чертоги. Будьте гостями.

Арсений и Аглая переглянулись. Отступать было поздно, и они согласно кивнули.

Они шли за ней вглубь горы, и перед ними открывались палаты дивной, нечеловеческой красоты. Стены высились гладкими срезами густо-зелёного малахита с тёмными, кружевными наплывами; пол под ногами отливал багряной, узорчатой яшмой , а с потолка свисали тяжёлые, прозрачные гроздья горного хрусталя, сиявшие внутренним, живым светом. Аглая, в которой геологический опыт остался восхищённо замерла перед первозданным совершенством природы, искренне покачала головой:

— Какая порода… Какая точная, чистая огранка. Ни один человеческий мастер, Хозяйка, вовек не сможет так передать душу камня. Это великое мастерство. Настоящее чудо.

Подземная дева обернулась, и её каменное сердце явно дрогнуло от похвалы. Глаза её довольно блеснули изумрудным огнем.

— Хвалишь — и то ладно. Люди всё больше норовят отколоть кусок побольше да утащить, а красу увидеть не могут. Садитесь за стол, путники.

Прямо из яшмового пола вырос тяжёлый резной стол, заставленный каменными кубками и яствами . Они сели. Аглая, не теряя времени, полезла в свой холщовый мешок, бережно достала отрез синего атласа — ровно два аршина, не жалея — и плавно расстелила ткань перед Хозяйкой. Гладкий шёлк заиграл глубокими синими переливами под хрустальными сводами.

Хозяйка так и замерла. Её тонкие пальцы с серыми коготками потянулись к ткани, принялись ласково гладить прохладный атлас. Лицо девы раздобрело, на щеках проступил едва заметный румянец.

— Ох… Какая гладь, какая синева, — прошептала она, и в голосе её прорезалась простая женская слабость. — У меня ведь камней этих — пруд пруди, золото под ногами валяется, есть их могу… А вот платья пошить нового не из чего. Под землей шёлк не растёт, холстину не ткут. Уважила ты меня, девка, ох, уважила!

Арсений, улучив минуту, осторожно ударил посохом о пол и обратился к раздобревшей владычице:

— Раз подношение наше по душе тебе, Хозяйка, отпусти ты с миром троих казаков, что у тебя в залах каменными статуями стоят. Савелия. Ржавого да немого громилу. Не со зла они шли, морок их попутал.

Хозяйка оторвала взгляд от синего атласа, помрачнела на мгновение, но уговор есть уговор.

— С добром пришли, с поклоном — ладно. Так и быть, отпущу. Только много это — троих-то разом за один отрез отдавать. Немого забирайте насовсем, у него душа верная, не жадная была, он товарищей прикрыть хотел, когда те с ума сходили. А вот тем двоим — дыму да ржавому, у которых карманы от моих самоцветов лопались, — просто так воля не дастся. Приказываю им три года работать на руднике, что я тут одному знакомому мастеру открыла. Пусть спины погнут, долг горе отдадут. Открою им тайный ход, пусть идут работать. А коли сбегут али полениться вздумают — в ту же секунду обратно в камень вернутся! Навечно!

В глубине палат раздался глухой треск, каменные оковы спали, и трое выживших казаков, шатаясь и с трудом разминая ожившие суставы, показались в проходе. Немой громила крепко сжал свой топор, поклонился Аглае и Арсению в пояс, подхватил под руки бледных, испуганных охотника и каторжника и потащил их прочь, к указанному Хозяйкой рудничному ходу.

Казаки ушли, а Аглая и Арсений остались пировать в гостях у подземной царицы . Вино в каменных кубках было сладким, хмельным, ломающим остатки усталости. Завязался долгий, откровенный разговор. Арсений, пригубив кубок, вздохнул и рассказал Хозяйке всю их историю — и про безумного купца Степана Ветрова, и про то, как троих казаков мавки на дно Русалечьего озера утащили.

— Эх, людей тех, что у русалок, уже не спасти, — сокрушался ведьмак, качая головой. — Вода их запеленала. А купец… Полоза это забава.

Хозяйка прикусила губу, изумрудные глаза её удивленно округлились.

— Полоз проснулся? — выдохнула она, качнув головой. — Вот ведь озорничает старый змей, никак не уймется! Ну ничего, почудит малость, золотом поиграет, да скоро опять спать лет на пять ляжет. А людей-то спасти можно, ведьмаче. У Полоза в самых глубоких тайниках родник есть с живой водой. Коли той воды испить, любой морок сойдёт, и те, кто на дне озера лежат, оживут, и купец твой из змеиной кабалы выйдет. Да только договориться с Полозом трудно, жаден он до жути. Зачем вам эти хлопоты? Оставайтесь-ка лучше у меня жить! Будете моими мастерами, чертоги украшать станете, горя знать не будете!

Аглая поблагодарить хотела, попятилась чуть назад, и вдруг в кармане её пышной купеческой юбки что-то ярко, ослепительно блеснуло чистым серебром. Маленькое серебрёное зеркальце, ломающее морок , на мгновение поймало свет хрустальных сводов.

Хозяйка Медной горы вскинулась, змеиные узоры на её платье тревожно задвигались.

— А это что у тебя там? — хищно спросила она, вытягивая шею. — Что за стекло дивное серебром отливает? Ну-ка, покажи!

Арсений мгновенно подался вперёд, заслоняя Аглаю плечом, и нахмурился:

— Да не надо тебе это, Хозяйка. Ерунда то, безделка человеческая, стекла кусок. Не девичье это дело — в чужие карманы заглядывать.

Но Хозяйку было уже не остановить. Женское любопытство пуще каменной воли упрямилось.

— А я поменяться хочу! — капризно притопнула она ножкой, и по пещере прокатился лёгкий гул. — Неси сюда свою безделку! А взамен я тебе вот что дам!

Она повела рукой, и прямо из стены выдвинулась маленькая, дивной работы малахитовая шкатулочка. Крышка её откинулась, и Аглая ахнула: внутри на бархатном мху лежали тяжёлые бусы, резной гребень и заколки, искусно выточенные из чистейшего, шелковистого малахита. Камни эти переливались так, словно в них была заперта вся зелень весенней тайги.

Аглая, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, шагнула вперёд и протянула Хозяйке закрытое серебряное зеркальце, забрав взамен заветную шкатулку.

Хозяйка жадно схватила зеркальце, повернула его к себе и откинула серебряную крышку. Она глянула в чистую, серебрёную амальгаму, ломающую любой земной и подземный морок… и застыла.

Её губы замерли на полувздохе, изумрудные глаза широко распахнулись, отражая её собственную неземную красоту. Начиная от пальцев, державших серебро, по шёлковому платью побежала тяжёлая, глухая серость. В одну секунду Хозяйка Медной горы превратилась в безупречную, монументальную малахитовую статую, застыв посреди собственных палат в немом восхищении.

Аглая испуганно прижалась к Арсению, пряча шкатулку за пазуху.

— Арсений… Она что… умерла? — испуганно прошептала девица, глядя на каменное изваяние.

Ведмедь мягко приобнял её за плечи, увлекая к выходу из палат. Его кошачий глаз понимающе прищурился.

— Да нет, Таечка, жива она, — тихо, с ухмылкой ответил ведьмак, шагая с носка на пятку по яшмовому полу. — Это она от красоты своей собственной застыла. Увидела себя в серебряном стекле без морока, налюбоваться теперь не может. Ничего, отойдет со временем, как наглядится. А нам припустить надо, пока змеиный царь Полоз окончательно со своим родником под землю не уполз.