— Пришли, пригожие… А мы тут одни-одинёшеньки кукуем, в тине путаемся, — запричитала самая ближняя мавка, подплывая к каменистому берегу. Её прозрачные пальцы, увенчанные острыми, серыми когтями, уцепились за мокрый валун. — Девять их было, как к нашему озеру вышли… Девять мужиков, сильных да ладных. Мы им ручками махали, мы им косы свои золотые казали, играть звали в омуток, на мягкую травку водяную… А они крестились, дураки, ружьями своими махали, плевались! Не захотели с нами поиграть казаченьки, обидели девок озёрных! Да только троих-то мы всё равно на самое дно затянули, убаюкали в тине, натешились… Шестеро дальше пошли, напуганные, помятые, спины не разгибали! Осталось шесть штук-то от их отряда, утекли к горе!

Другие русалки закивали космами, захныкали тонко, притворно, и этот плач их был похож на писк раненого зайца в чаще.

— Троих затянули, троих на дно уложили… — зашелестели голоса по озеру. — Зато ведьмак вон какой сидит! Разноглазый, ладный, плечистый! Ишь, как глазком зелёным зыркает, точь-в-точь наш кум водяной! Поиграй с нами, ведьмаче! Иди к нам в туманчик, мы тебе косы расчешем, мы тебе сердце холодком остудим, все печали твои земные смоем! Иди, пригожий, поиграй…

Самая смелая мавка высунулась из воды по пояс, качнула белыми грудями, прикрытыми золотыми прядями, и протянула к Арсению прозрачные, леденящие руки. Ведьмак глухо, утробно зарычал, точь-в-точь как рассерженный лесной кот. На лбу его вздулась вена, зрачок зелёного глаза сузился в тонкую иголку, а пальцы намертво вцепились в посох. Морок мавок уже ложился ему на плечи тяжёлым, удушливым грузом, кошачья натура рвалась наружу — зашипеть, броситься, вцепиться когтями в водяную нечисть.

Тут Аглая резко расмахнула глаза. Сон слетел с неё в одно мгновение. Увидев, как бледные твари тянут свои когтистые лапы к её мужчине, как Арсений застыл под их напевным гипнозом, внутри неё вспыхнула такая бешеная, горячая бабская ярость, что екатеринбургский геолог и купеческая дочь разом растворились в чистом гневе.

— А ну пошли вон, твари болотные! — рявкнула Аглая так, что эхо её голоса раскатилось по гранитным утёсам, заглушая русалочий писк.

Она вскочила на ноги, загораживая собой Арсения. В глазах её горели такие яростные, живые искры, что мавка на валуне испуганно отпрянула назад, в воду, обдав берег бледными брызгами.

— Ишь, разгулялись, потаскухи омутные! — продолжала кричать Аглая, подбоченясь и наступая на самую кромку воды. — К кому лапы свои холодные тянете?! К ведьмаку моему?! Нашёлся вам жених! Хвосты свои облезлые в тине расправьте и сидите тихо, пока я вам всё озеро чабрецом да полынью не выжгла! Будете тут ещё глазами своими тухлыми зыркать! Играть им захотелось! Я вам сейчас так поиграю, вовек костей речных не соберёте!

Русалки притихли, испуганно захлопали круглыми зелёными глазами. Живой, яростный человеческий крик ломал их призрачный морок, как обух ломает хрупкий речной лёд. Они зашипели обиженно, заплескались, судорожно кутаясь в туманные сарафаны.

Аглая рванула с плеча холщовый мешок, запустила руку внутрь и выхватила узелок с атласными лентами и костяными гребнями — теми самыми, что Арсений велел взять ещё дома, из шкатулки под божницей.

— Нате! Подавитесь, девки проклятые! — Аглая с размаху швырнула яркие ленты прямо в воду.

Красные, синие, зелёные и жёлтые атласные полосы змейками легли на чёрное зеркало озера, мгновенно заискрившись в зелёном тумане. Следом она бросила костяные гребни с вырезанными вещими птицами. Гребни с тихим плеском качнулись на воде.

— Нате вам ленточки шёлковые, нате гребни резные, красу свою убогую расчёсывать! — тяжело дыша, бросила Аглая, сверкая глазами. — Только ведьмака моего не трогайте и дорогу к горе кажите! С добром мы к вам, с гостинцем, как Леший учил! Принимайте подношение да языки свои поприкусите!

Мавки, увидев такое богатство, разом позабыли про ведьмака. Они с визгом, перегоняя друг друга, бросились к ярким шёлковым лентам. Хватали их тощими прозрачными пальцами, примеряли к золотым косам, кружились в воде, разглядывая костяную резьбу на гребнях. Радость их была дикой, ребячливой и страшной. Самая старая мавка, вплетая красную ленту в свои пахнущие тиной волосы, подплыла ближе к берегу. Её лицо чуть смягчилось, ледяная гримаса уступила место удивлённому почтению.

— Ох, уважила… Справная ты девка, ярая, — пропела она, покачиваясь на волнах. — За ленты да за гребни резные не тронем мы вас. Живите пока, дышите своим сухим воздухом. И дорогу к горе укажем, как просили… Вон туда тропа ложится, по самому каменистому распадку, мимо Белого ключа. По ней выжившие шестеро казаков и купец ваш дурной топали, к самой горе вышли. Ступайте и вы, коли сил не жалко.

Мавка резко перевернулась, сверкнув белым прозрачным бедром, и вместе с другими русалками ушла на глубину. Жемчужный туман над озером начал стремительно таять, фосфорический свет угас, оставив лишь ровную, предрассветную тишину.

Арсений тяжело, со свистом вздохнул. Он опустил голову и сокрушённо покачал ею.

— Троих, значит, затянули… — ведьмак привалился к посоху, и плечи его по-человечески поникли. — Эх, пропали мужики. Троих казаков омут прибрал, и ведь не удастся их спасти, Аглаюшка, никак не удастся. Из русалочьих когтей, коли они на самое дно человека уложили и натешились, обратно живую душу не вынуть. Вода их запеленала, тина очи закрыла. Сгинули сыны станичные, упокой господи их души…

Он поднял на Аглаю глаза, и в его карем взгляде промелькнула глубокая благодарность. На губах ведьмака появилась кривая, слабая ухмылка.

— Ну и рявкнула ты на них, Таечка… Кот во мне со страху чуть на сосну не взлетел. Ярая ты у меня баба, истинно говорю. Никакой морок тебя не берёт. Пошли, пава. Шестеро выживших к горе направились, надо спешить, пока Хозяйка Медная или Полоз остальных не прибрали.

Они быстро собрали мешки. Лес вокруг Русалечьего озера стоял суровый, настороженный. Огромные, вековые лиственницы тянули к небу корявые лапы, мох под ногами был влажным, скользким. За каждым кустом шиповника угадывались острые выходы гранитных пород — гора подпускала их к своему сердцу.

Они направились к горе по указанному мавками пути — круто вверх, мимо Белого ключа, где ледяная вода с глухим рокотом пробивала себе дорогу сквозь яшмовые валуны. Крутая тропа ложилась под ноги злая, каменистая, засыпанная серой сланцевой крошкой. Сапоги скользили, Аглая часто хваталась за рукав кафтана Арсения, и каждый раз между их пальцами проскакивала та самая, живая человеческая искра, согревавшая их среди горного холода.

К полудню извилистая тропа вывела их к огромной, тёмной пещере — тому самому каменному свору на террасе скал, где оставшиеся шестеро казаков и купец провели свою последнюю совместную ночь перед тем, как окончательно разделиться.

Здесь царило мёртвое, жуткое запустение. Ледяной ветер вершин гулял под высокими сводами, шуршал сухой холстиной, брошенной в спешке. Аглая остановилась посреди пещеры, оглядываясь. Под ногами темнели глубокие, размазанные борозды в каменистом грунте — следы недавней стоянки.

В самом центре пещеры они нашли остатки костра. Прогейшие, затянутые сизым, холодным пеплом угли, от которых всё ещё слабо пахло ржаным дымом и человеческим потом. Чуть поодаль валялась растоптанная охапка сушняка — тот самый хворост, за которым ушёл и не вернулся её безумный отец, Илья Ветров, угодивший прямо в лапы к Великому Полозу.

Арсений опустился на колено, припал ладонью к холодному пеплу кострища, долго всматривался в глубокий отпечаток кузнечного колуна на каменном полу. На его ладони зажглась зелёная искра — внутренний кот ведьмака читал следы, как открытую книгу.

— Тут они ночевали, Аглаюшка, — глухо сказал он, поднимаясь во весь рост. — Нас здесь шестеро выживших опередили. Отсюда их пути разошлись: трое к Хозяйке под землю ушли, купец твой к Полозу подался, а Васька с Егоркой назад к станице повернули. Мы на самом пороге стоянку нашли. Доставай зеркальце серебряное, чабрец из кисета вытряхивай. Начинается наш главный торг за твоего батюшку.