Старшие казаки и сам сотник Барсуков , услышав речи Гришки-музыканта, прибежали в кабак. Сотник, хмурясь пуще прежнего, подошел к хвастающему парню, взял его за шиворот здоровой рукой и хорошенько встряхнул, прерывая его пьяный рассказ про водяного.

— Ты мне брось тут сопли на кулак наматывать да фарт свой расписывать, щегол! — глухо рыкнул Пётр Ерофеевичь, и его седой ус грозно дернулся. — Говори толком: сам видел, как Васька мой ко дну пошел? Сам видел, как Ветров утоп?

— Д-дак… река же там, … — заикаясь, забормотал Гришка, мигом растеряв всю свою спесь. — Лодку разнесло, меня закрутило. Я крики слышал, пузыри шли… Кто ж там выживет-то?

Сотник оттолкнул парня, обернулся к замершим казакам и сурово сплюнул на пол.

— Тайга — баба капризная, но Илья Петрович купец тертый, упрямый, а Васька мой парень не промах, саблей отмахается и из омута вылезет. Рано тризну справлять, бабьи слезы слушать. Гришку запереть в чулан, пусть проспится, дурень. А мы — ждать будем. Коли выплыли наши мужики — сами объявятся, через лес придут. Рано еще отряду за упокой петь.

Станица замерла в тяжелом, гнетущем ожидании, окутанная бабьим плачем и суровым мужским молчанием.

А в это время уцелевшие казаки шли дальше через глухой, дремучий лес, поднимаясь всё выше к суровым уральским горам. Они и не подозревали, что дома, в Карагайской, их уже мысленно похоронили, а Гришка-музыкант вовсю обмывает свое чудесное спасение в кабаке.

После тяжелого утреннего разговора у Чертова ручья, когда купец Ветров под угрозой ружья заставил отряд забыть о пропавших Степане и Митяе, мужики двигались молча. В лесу стояла удушливая, тяжелая тишина. Оставшиеся девять человек шагали след в след, злобно и затравленно поглядывая на широкую спину Ильи Петровича. Тот шел впереди, ломая кусты грудью, не разбирая дороги. На его лице, иссеченном речной галькой, застыла маска упрямого, фанатичного безумия. Золотая лихорадка выжгла в нем остатки страха и жалости — перед глазами купца кружились призрачные горы самородков, и никакие пропажи людей не могли остановить его на этом пути.

Васька едва переставлял ноги. Лихорадка то отступала, то накатывала с новой силой, раненое плечо дергало нестерпимой болью, а промокший чекмень казался тяжелым, как кольчуга. Но он упрямо вел за собой остатки людей, понимая, что если сейчас дать слабину — купец окончательно погубит отряд. Под ногами путников хрустели сухие ветки, вековые сосны смыкали над их головами свои мрачные, покрытые серым лишайником кроны, погружая ходоков в вечный таежный полумрак. Пахло сыростью, гнилым деревом и застоявшейся болотной водой.

Они шли так до самых глубоких сумерек, пока ноги казаков не начали подкашиваться от усталости. И как раз в тот момент, когда медвежатник готов был снова поднять бунт и бросить мешки на мох, деревья впереди внезапно расступились.

Отряд вышел к огромному, затерянному среди скалистых хребтов озеру.

Мужики замерли на краю опушки, невольно вскидывая ружья. Озеро это было странным, пугающим. Вода в нем казалась неестественно темной, почти черной, и гладкой, как начищенное зеркало. Ни единого всплеска рыбы, ни ровной ряби от ветра, ни одной дикой утки над его безмолвной гладью — озеро выглядело абсолютно мертвым. От воды веяло таким леденящим, могильным холодом, что у казаков разом перехватило дыхание. Кругом, подступая к самой кромке черной воды, крутыми уступами вздымались серые гранитные горы, поросшие редким, блеклым мхом. В этих скалах, на противоположном берегу, темными провалами зияли входы в глубокие пещеры, похожие на глазницы огромного черепа.

— Всё, шабаш! — тяжело выдохнул медвежатник, со свистом роняя на серую гальку мешок с патронами. Он вытер пот со лба и злобно зыркнул на Ветрова. — Ноги больше не идут, Илья Петрович. Хочешь — стреляй прямо тут, хочешь — на куски руби, а дальше мы ни на шаг не двинемся. Ночью в этих гранитных кручах шею сломать — раз плюнуть. Здесь стоянку делать будем.

Казаки угрюмо и шумно поддержали его, сбрасывая с плеч тяжелую ношу. Спорить Ветров не стал — сам понимал, что в темноте по скалам лезть бесполезно. Он лишь молча отошел к огромному валуну, уставившись сухим, горящим взглядом на черную озерную гладь.

Мужики принялись за лагерные хлопоты: наспех натаскали сухого плавника, развели небольшой костер, который испуганно бледнел на фоне огромных серых скал, и повесили над огнем котелок с озерной водой.

Устроившись на ночлег у озера, утомленные люди один за другим начали проваливаться в тяжелый сон. Васька Барсуков устало опустился на плоский камень у самой воды. Из-за ранения плечо горело как в огне, и он осторожно зачерпнул ладонью ледяную воду, чтобы смочить воспаленную повязку. Он смотрел туда, на противоположный берег, где в темноте пещер затаилась вековая глушь, и внутри у него крепло тяжелое, душное предчувствие. Тайга вокруг этого мертвого озера словно замерла, сдерживая дыхание и выжидая, когда утомленные люди окончательно потеряют бдительность и погрузятся в глубокий, беззащитный сон.

Утро на озере пришло на удивление ясным. Черная, пугающая до этого вода теперь искрилась под первыми лучами солнца. Небо над тайгой расчистилось, наполнилось глубокой синевой, а сквозь вековые сосновые лапы пробилось живое, ласковое тепло. Тайга словно сбросила мрачный саван: звенели птицы, пахло хвоей и прогретым мхом. Это солнце их и обмануло. Оно подарило обманчивую надежду, убаюкало бдительность и заставило поверить, что проклятое место их наконец отпустило.

Медвежатник проснулся первым. Огляделся и нахмурился. Он быстро пересчитал людей одними глазами: один, два, три... девять. Девять. Девятеро — вместе с ним. Из двенадцати человек, что вышли из Карагайской, одного они потеряли точно — того бедолагу-казака, которого унесла и разбила о камни бешеная река. А вот еще двоих — Степана-кузнеца и охотника — в лагере не было. Ночью они исчезли, оставив пустые места на мху.

Медвежатник зло сплюнул в костер. Казаки были уверены, что кузнец и охотник просто струсили. Сломались под гнетом таежного страха и трусливо сбежали обратно к станице Карагайской, пока остальные спали. Мужики костили их последними словами, злясь на дезертиров. Они и подумать не могли, что никто никуда не сбегал — несчастных бесшумно и безжалостно утащила под землю на ночном ручье белоглазая чудь. Но оставшиеся девять были здесь, грелись под утренними лучами на берегу огромного, затерянного в глуши озера.

Купец Ветров поднялся следом, судорожно щурясь на свет и потирая затекшие ноги. Следом зашевелились остальные казаки. Савелий дым проверял затворы ружей, немой громила подбрасывал ветки в прогоревший очаг.

У костра собрался общий совет. Окружающий покой и небывалое тепло расслабили измученных людей. Возвращаться в душную, опасную чащу прямо сейчас никому не хотелось.

— Мужики, погода-то какая — благодать, — заговорил старый ветеран, разминая покалеченную ногу. — Куда спешить? Давайте дневать здесь, на озере. Постираемся, помоемся по-человечески, побреемся, баньку на берегу соорудим. Раны подсушим. Припасы еще есть — наварим каши с мясом, поедим хорошо, отдохнем. Переспим еще одну ночь в тепле, а завтра на рассвете, со свежими силами — дальше двинем. Черный с ними, с беглецами, Бог им судья. Нам о себе думать надо.

Ветров, которому до смерти нужно было время, чтобы перевести дух и распланировать путь к золотым хребтам, яростно поддержал совет.Савелий и остальные казаки согласно закивали. Всем хотелось смыть с себя таежную грязь и хоть на день почувствовать себя живыми людьми, а не загнанными зверями.

Медвежатник посмотрел на мирное синее небо, на спокойную озерную гладь и сдался:

— Ладно, — кивнул он. — Стираемся, моемся и отдыхаем. Остаемся на озере еще на день и на ночь. А завтра — в путь.

День прошел на удивление мирно и хорошо. Нагрели на костре воды, отдраили дочиста пропахшие копотью и речной тиной рубахи. Мужики раздобрели, повеселели. Достали из запасов сушеное мясо, лучшую крупу, соль. Развели жаркий костер, над которым в огромном общем котле забурлил наваристый, исходящий густым паром и жиром праздничный кулеш.