— Я учился, — ответил он. — Здесь всё по-другому. Я вижу то, что не видят люди. Я всегда видел. Ты знаешь. Один глаз — живых. Другой — мёртвых. А здесь это — сила. Я мальчик стал ведьмаком, я кот появился после ритуала дед посмотрел и сказал , что кот вторая суть в помощь.

— Ты знал, что я приду? — спросила я.

— Знал, — кивнул он. — Чувствовал. Как чувствовал тебя всегда. Когда ты болела. Когда ты плакала. Когда ты читала свои книги. Я всегда был рядом. Даже когда ты не замечала.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Долго. Потом сказал. Тихо. Почти неслышно.

— Я помню. Всё помню. Как ты сидела у окна. Как читала. Как пила чай. Как гладила меня. Я помню. И я... скучал. Не как кот. Как... — он замолчал. Подбирал слово. Не нашёл. — Я не знаю, как это назвать. Но я скучал.

Я смотрела на него. И понимала. Это не собачья преданность. Это не раболепие. Это — кошачья память. Кошачья привязанность. Которая не громкая. Не навязчивая. Но — глубокая. Как камень. Как вода. Как время.

— Я тоже, — прошептала я. — Я тоже скучала. По тебе. По твоему мурчанию. По твоим глазам. По тому, как ты сидел на подоконнике. Как смотрел. Как ждал. Я думала — ты остался там. Один. В пустой квартире. Я думала — ты умер. Или...

— Я здесь, — сказал он. — Я здесь. С тобой. И я никуда не уйду.

Он взял мою руку. Своей. Большой. Смуглой. Мужской. Но — его. Я чувствовала: это он. Мой кот. Моя душа. Моя... моя.

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что ждал. За то, что нашёл. За то, что ты здесь.

Он не ответил. Только сжал мою руку. Крепко. Но не больно. Как кот. Когда он рядом. Когда он просто рядом. И этого достаточно.

Но радоваться было рано.

Жар вернулся. Ночью. Резко. Как будто ждал. Как будто только и делал, что ждал. Я проснулась от того, что горела. Вся. С головы до ног. Горло сжалось. Дышать стало трудно. Я попыталась позвать. Но голос не шёл. Только хрип. Только стон.

Арсений был рядом. Он не спал. Он никогда не спал. Или спал так, что слышал всё. Он подскочил. Наклонился. Посмотрел на меня. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И оба — тревожные.

— Тихо, — сказал он. — Тихо, Таисья. Я здесь. Я рядом.

Он схватил чугунок. Налил отвар. Горячий. Прямо в ковш. Поднёс к моим губам.

— Пей, — сказал он. — Пей. Это — от жабы. Это — от жара. Пей.

Я глотала. Через силу. Через боль. Отвар был горький. Как полынь. Как желчь. Но тёплый. И он шёл. Внутрь. В самую глубину. Туда, где горело. Туда, где жгло.

Он поил меня всю ночь. Ковш за ковшом. Отвар за отваром. Он менял компрессы на горле. Горячие. Потом холодные. Потом снова горячие. Он растирал мне грудь мазью. Жгучей. Острой. Пахло мятой и чем-то ещё. Чем-то, от чего дышать становилось легче. Немного. Но легче.

Я металась. В бреду. Я видела пещеру. Малахитовые стены. Яшмовый пол. Женщину в зелёном. Она смотрела на меня. Молча. И улыбалась. Криво. Нехорошо. Я видела отца. Он стоял на краю пропасти. Смеялся. И шёл вниз. В темноту. Я видела мать. Она плакала. Протягивала руки. Но не могла дотянуться. Я видела кота. С разными глазами. Он сидел на подоконнике. Смотрел на меня. И ждал. Чего? Может, чтобы я очнулась. Может, чтобы я выжила. Может, чтобы я вернулась.

А потом — темнота. Густая. Вязкая. Как смола. Я падала. Или горела. Или и то и другое. Но кто-то держал меня за руку. Крепко. Надёжно. И голос. Низкий. Мужской. Но — его. Кота. Моего кота. «Терпи, — говорил он. — Терпи, Таисья. Я здесь. Я рядом. Ты выживешь. Слышишь? Ты выживешь».

И я терпела. Потому что знала: он рядом. Он держит. Он не бросит.

Утро пришло серое. Мутное. Как будто сквозь дым. Я открыла глаза. Потолок. Балки. Паутина. Пахло травами. И дымом. И чем-то ещё. Чем-то жгучим. Мазью. Я лежала на лавке. Укрытая тулупом. И ещё чем-то. Тёплым. Мокрым. Компрессом. На лбу.

Арсений сидел рядом. На полу. Прислонившись спиной к лавке. Голова запрокинута. Глаза закрыты. Он спал. Впервые. За всё это время. Он спал. Но рука его лежала на моей руке. Держала. Даже во сне. Даже когда спал.

Я смотрела на него. Долго. На его смуглое лицо. На белую прядку. На разные глаза. Которые сейчас были закрыты. Но я знала: они разные. Карий и зелёный. Один — живых. Другой — мёртвых. И оба — мои. Оба — его. Оба — наши.

Я не стала будить. Лежала. Смотрела. Дышала. Тихо. Осторожно. Чтобы не разбудить. Чтобы не спугнуть. Чтобы продлить это. Это мгновение. Когда он рядом. Когда он держит. Когда он — мой.

Жар ушёл. Не совсем. Но ушёл. Горло болело. Но дышать было можно. Тело было слабое. Но живое. Я чувствовала: я выжила. Ещё раз. Ещё одну ночь. Ещё один день. И это — благодаря ему. Благодаря его рукам. Его отварам. Его мазям. Его голосу. Который говорил: «Терпи. Я здесь. Я рядом».

Так прошла неделя.

Неделя, которую я помню смутно. Как в тумане. Как в бреду. Как в чужом сне. Он поил меня отварами. Утром. Днём. Вечером. Ночью. Он менял компрессы. Растирал мазью. Он сидел рядом. Всегда. Даже когда я спала. Даже когда бредила. Даже когда кричала. Он был рядом. Держал. Говорил. Успокаивал.

Я не вставала. Не могла. Тело не слушалось. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Голова кружилась. Я лежала. Смотрела в потолок. Слушала. Как он ходит. Как он готовит. Как он шепчет. Что-то. Над чугунком. Над травами. Над огнём. Я слушала. И ждала. Когда он подойдёт. Когда он коснётся. Когда он скажет: «Пей. Терпи. Я здесь».

Он подходил. Каждый раз. Он касался. Каждый раз. Он говорил. Каждый раз. «Пей. Терпи. Я здесь». И я пила. И терпела. И ждала. Следующего раза. Следующего касания. Следующего слова.

Я начала видеть его. Не только глаза. Не только руки. Не только белую прядку. Я начала видеть — его. Мужчину. Тридцать лет. Смуглого. Черноволосого. С разными глазами. С белой прядкой. С руками, которые лечат. С голосом, который успокаивает. С взглядом, который... Что? Что в этом взгляде? Я не понимала. Но чувствовала: что-то. Что-то, чего не было раньше. Что-то, что появилось. Между нами. В этих ночах. В этих отварах. В этих компрессах. В этих руках.

Он тоже видел меня. Я чувствовала. Он смотрел. Дольше, чем нужно. Ближе, чем нужно. Он касался. Медленнее, чем нужно. Он держал мою руку. Дольше, чем нужно. И когда думал, что я сплю, он смотрел на меня. Долго. Внимательно. Как будто видел что-то. Что-то, чего я не видела в себе. Что-то, что его держало. Притягивало. Он отводил глаза. Быстро. Слишком быстро. Но я замечала. И чувствовала: что-то. Что-то между нами. Что-то, что ещё не имеет названия. Но уже есть. Уже живёт. Уже дышит.

В скоре я села сама. Без его помощи. Медленно. Осторожно. Но смогла. Спина ныла. Руки дрожали. Но я сидела. И смотрела на него. Он стоял у печи. Спиной. Что-то мешал. В чугунке. Я смотрела на его спину. На его плечи. На белую прядку. И думала: «Кто ты? Почему ты здесь? Почему ты лечишь меня? Почему ты смотришь на меня так? Как будто я — не просто больная. Не просто чужая. Как будто я — что-то большее. Что-то, чего я сама не понимаю».

— Арсений, — позвала я. Тихо. Голос был хриплый. Но уже не чужой. Мой.

Он обернулся. Посмотрел на меня. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И оба — на меня. И в них — что-то. Что-то, чего я не видела раньше. Радость? Облегчение? Или что-то ещё. Что-то, что он прятал. Но не мог спрятать.

— Сидишь, — сказал он. — Хорошо. Это — хорошо.

Он подошёл. Сел рядом. На лавку. Ближе, чем нужно. Так, что я почувствовала его запах. Дым. Травы. Что-то ещё. Что-то мужское. Что-то тёплое. Он посмотрел на меня. Долго.

— Ещё немного, — сказал он. — И ты встанешь. Совсем. Я обещаю.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё. За ночи. За отвары. За... — я замолчала. Не знала, как сказать. Не знала, что сказать. Просто смотрела на него. И он смотрел на меня. Долго. Молча. И в этом молчании было что-то. Что-то большее, чем слова. Что-то, что мы оба чувствовали. Но не говорили. Потому что рано. Потому что не время. Потому что — потом.

Он улыбнулся. Криво. Но тепло. И взял мою руку. Своей. Большой. Смуглой. Мужской. И мы сидели так. Долго. Молча. Смотрели на огонь. В печи.