Сотник отставил чашку. Вытер усы. Потом сказал:

— Слушай, купец. Я тут пятьдесят лет живу. Всякого видел. И дураков. И сумасшедших. И святых. Но такого, как ты, — впервые. Ты что же, всерьёз думаешь, что золото тебя ждёт? Что оно тебе в руки само прыгнет?

— Не прыгнет, — сказал Ветров. — Я сам приду. Возьму. Оно моё. По праву. Я знаю, где искать. Я знаю, где копать.

— Знаешь, — сотник покачал головой. — Ну-ка, скажи. Где?

Ветров замолчал. Посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Не скажу. Потому что — не поверишь. Потому что — засмеёшь. Потому что — это моё. Только моё. Пока — моё.

Сотник посмотрел на него. Долго. Потом усмехнулся. Потом сказал:

— Ладно. Не хочешь — не говори. Дело твоё. Только знай: Урал — он хитрый. Он тебя проверит. Он тебя сломает. А потом — посмотрит. Что от тебя осталось. Человек? Или золото?

Он отхлебнул кваса. Потом сказал:

— Ладно. Хватит. Дом тебе нужен? Или так. Мимо шёл?

— Дом нужен, — сказал Ветров. — Семья у меня. Дети. Жить где-то надо.

Сотник посмотрел на него. Усы крутнул. Потом сказал:

— Есть один. На окраине. Хороший дом. Крепкий. Хозяин помер. Наследники продают. Недорого.

— Веди, — сказал Ветров.

— А ты не торопись, — сотник усмехнулся. — Дом — это дело такое. Сначала посмотреть надо. Потом подумать. Потом — поторговаться.

— Чего торговаться? — отмахнулся Ветров. — Сколько просят?

— А вот это уже другой разговор, — сотник поднялся. — Идём.

Дом стоял на самом краю станицы. Дальше — только река. И сосновый бор. И небо. Большое. Синее. Какого не бывает в Нижнем. Какого не бывает нигде. Только здесь. Только на Урале.

Дом был крепкий. Рублен из лиственницы. В два этажа. С высоким крыльцом. С резными наличниками. С воротами. С двором. С баней. С колодцем. С яблоневым садом. Но — меньше. Гораздо меньше, чем их дом в Нижнем Новгороде. Там была усадьба. Большая. С подворьем. С двумя банями. С птичником. С коровником. С конюшней. С флигелем. С садом. С огородом. С людьми — дворовые, работники, кухарки, горничные. Полный двор. Живой. Шумный. Настоящий.

А тут — просто дом. Крепкий. Ладный. Но — не усадьба. Не то. Не то, что было. Не то, что потеряли. Не то, что — оставили. Ради мечты. Ради клада. Ради — одержимости.

Елена Дмитриевна вошла следом. Остановилась. Посмотрела. Долго. Потом перекрестилась. Потом сказала:

— Дом. Настоящий.

Но в голосе её не было радости. Только — слова. Только — долг. Только — покорность. Она смотрела на этот дом. И видела — не его. А тот. В Нижнем. Большой. Светлый. Полный. А этот — маленький. Чужой. Пустой. Как жизнь их. Как будущее. Как — всё.

— Вот, — сказал сотник. — Смотри.

Ветров смотрел. Долго. Молчал. Потом сказал:

— Маловат.

— Маловат? — сотник усмехнулся. — А тебе какой нужен? Дворец? Так дворцов тут нет. Тут — станица. Тут — казаки. Тут — все равны. И ты — не барин. Ты — купец. Приезжий. Так что — не гневись. Бери, что дают. Или — иди дальше. Может, в Тагиле дворец найдёшь. Или в Екатеринбурге. Только там — дороже. И — дальше. А тут — рядом. И — недорого.

Ветров молчал. Смотрел на дом. Потом — на реку. Потом — на небо. Потом сказал:

— Ладно. Беру.

— Не торопись, — сотник опять усмехнулся. — Внутри посмотри. Может, не понравится.

Внутри пахло старым деревом. Пылью. И чем-то ещё. Чем-то тёплым. Живым. Как будто дом ждал. Как будто дом помнил. Как будто дом знал: придут. И будут жить. И будет — жизнь. Опять.

Комнат было много. Пять. Внизу — три. Наверху — две. Печь — большая. Русская. С лежанкой. С полатями. С вьюшками. В углу — иконы. Старые. Потемневшие. Но — настоящие. С лампадкой. С молитвой. С верой.

— Тут — горница, — сказал сотник, показывая. — Большая. Для гостей. Или для старших. Тут — спальня. Тут — детская. Наверху — светёлка. Для девиц. Или для рукоделия. А внизу — кухня. И чулан. И подпол. Для припасов.

Ветров ходил. Смотрел. Трогал. Нюхал. Как будто проверял. Как будто искал. Не дом. Что-то другое. Что-то, что было скрыто. В стенах. В подполе. В печи. В углах.

— Что там? — спросил он. Показал на дверь. В чулан.

— Подпол, — ответил сотник. — Пустой. Или почти пустой. Я проверял. Ничего нет.

— Проверял? — Ветров прищурился.

— Проверял, — сотник кивнул. — На всякий случай. У нас тут всякое бывает. Клады. Схроны. Или — наоборот. Могилы.

Он засмеялся. Ветров не засмеялся. Он смотрел на дверь. Долго. Потом сказал:

— Открывай.

Сотник открыл. Внутри было темно. Пахло сыростью. Землёй. Ветров шагнул внутрь. Постоял. Потом вышел. Потом сказал:

— Беру.

— Не торопись, — сотник опять усмехнулся. — Сначала — торг. Потом — бумаги. Потом — деньги. А потом уже — беру.

— Ладно, — согласился Ветров. — Торг. Так торг.

Торговались долго. Сотник — за хозяев. Ветров — за себя. Сотник — за дом. Ветров — за одержимость. Сотник — за казачью честь. Ветров — за купеческую хватку. Они кричали. Смеялись. Пили чай. Потом — вино. Потом — снова чай. Потом — ударили по рукам.

— По рукам, — сказал сотник. — Дом — твой. Бумаги завтра. Деньги — сейчас.

Ветров отсчитал. Сотник пересчитал. Потом спрятал. Потом сказал:

— Ну, с новосельем, купец. Живи. Только помни: Урал — он смотрит. Он всё видит. И он — не прощает.

— Я запомню, — сказал Ветров.

— Запомни, — кивнул сотник. — А теперь — иди. Семью перевози. А то — ночь скоро. А ночью тут — нехорошо. Ночью тут — Полоз ходит. Или Хозяйка. Или кто похуже.

Он засмеялся. Ветров не засмеялся. Он вышел. Пошёл к своим. К кибитке. К семье. К новой жизни.

Переезжали на следующий день.Утро было ясное. Солнце — яркое. Птицы — громкие. Как будто радовались. Как будто ждали. Как будто знали: будет — жизнь. Будет — дом. Будет — всё.

Елена Дмитриевна собирала вещи. Настенька и Поленька — помогали. Митенька — сидел на подводе. Смотрел. Молчал. Как всегда.

Ветров — командовал. Громко. Весело. Как будто не было ночей в кабаках. Как будто не было пьяного бреда. Как будто не было — одержимости. Как будто — всё. Как будто — нормально. Как будто — хорошо.

— Живее! Живее! — кричал он. — Дом ждёт! Дом большой! Дом светлый! Дом — наш!

Елена Дмитриевна смотрела на него. Молча. Потом — на детей. Потом — на дорогу. Потом — на небо. И думала: «Господи. Дай нам сил. Дай нам счастья. Дай нам — дом. Настоящий. Не этот. Не чужой. Не — его. А — наш. Общий. Живой. Господи. Помоги».

Дом встретил их тишиной. И запахом. Старым. Деревянным. Тёплым. Как будто ждал. Как будто — знал. Как будто — радовался. Тихо. По-своему. По-домашнему.

Ветров вошёл первым. Огляделся. Потом сказал:

— Ну вот. Вот — наш дом. Вот — наша жизнь. Вот — наше всё.

Елена Дмитриевна вошла следом. Остановилась. Посмотрела. Долго. Потом перекрестилась. Потом сказала:

— Дом. Настоящий.

Настенька и Поленька вбежали. Засмеялись. Запрыгали. Потом побежали наверх. Смотреть светёлку. Митенька — вошёл тихо. Сел на лавку. Смотрел. Молчал. Как всегда.

Ветров — ходил. Показывал. Командовал. Распределял.

— Тут — горница, — сказал он. — Большая. Для всех. Для гостей. Для праздников. Для жизни.

— Тут — спальня, — показал он. — Для нас. Для тебя. Для меня. Для Митеньки. Он маленький. Ему — с нами.

— Тут — детская, — сказал он. — Для Настеньки. Для Поленьки.

— Наверху — светёлка, — показал он. — Для Аглаи. Когда приедет.Елена Дмитриевна кивнула. Молча. Она знала. Знала, где Аглая. Знала, что она у ведьмака. Знала, что лечится. Знала всё. И молчала. Потому что — нельзя. Нельзя говорить. Нельзя — признаваться. Нельзя — даже думать. Потому что если узнают — беда. Если узнают — сожгут. Если узнают — конец. Всему. Всем. И Аглае. И ведьмаку. И им. И — ей.

Она пошла к печи. К своим делам. К своей жизни. Которую — терпела. Которую — несла. Которую — ждала. Когда кончится. Когда — вернётся. Когда — всё будет. Как надо. Как — хорошо. Как — по-Божьему. Как — по-людски. Как — по-настоящему.