Я покачал головой: «Старается. Даже слишком. И результат, кажется, уже есть — слышно всё. А значит, Евгений…»

Оборвал мысль на середине, я пробормотал: «Ну-у, ладно. Разберёмся». И, постояв ещё несколько секунд и дослушав последние отголоски её «представления», я вышел из спальни.

Пока я спускался по лестнице, Кира всё ещё топала.

Глухие удары доносились из кабинета с завидной регулярностью — она явно вошла во вкус. Пару раз она ещё и выкрикнула что-то неразборчивое, но с нужной интонацией — испуганной и отчаянной.

Я уже подходил к двери, когда внутри кабинета что-то грохнуло. Не глухой удар ноги в пол, а звонкий, стеклянный — с характерным дребезгом разлетающихся осколков.

— Ой… — донеслось из-за двери.

Ну вот… — я устало вздохнул, ведь эксперимент явно пошёл не по плану. — Интересно, что она там успела разнести?

Сердце ёкнуло: «Только бы не улику». И, толкнув дверь, я вошёл.

Кира стояла на коленях у дальней стены, рядом с книжным шкафом, и подбирала с пола рамку с фотографией. Вернее, то, что от неё осталось. Стекло разбилось на несколько крупных осколков.

Кира подняла голову, увидела меня и выдохнула с досадой:

— Блин, Лапин. Оно само! — она махнула рукой в сторону полки. — Я топала, топала — и тут бах, и упало. Честно! Я даже пальцем не тронула!

— Ага, — я усмехнулся, прислонившись плечом к дверному косяку, — конечно, само. Криминалисты тут полдня носились и ничего не разбили, а тебе всего пять минут хватило. Покричала, постучала — и бах, вот тебе новая улика.

Кира фыркнула:

— Ой, да ладно тебе. Мне что, тихо топать надо было? А смысл тогда? — она отряхнула свободную ладонь и, поднимаясь, кивнула на полку. — Я, между прочим, очень старалась! Меня слышно-то было, кстати?

— Слышно, — кивнул я. — И крик, и топот. Всё отчётливо. Так что Евгений должен был проснуться, если преступники приходили, когда он был дома.

Кира кивнула и перевела взгляд на свои руки — в одной она всё ещё держала рамку. Осколки стекла мелко подрагивали в деревянной оправе.

— Блин, а с этим что делать? — она подняла глаза на меня.

— Ну а что сделаешь? Поставь обратно. Не выкидывать же. — я подошёл ближе и протянул руку. — Хотя… дай-ка посмотрю.

Кира передала мне рамку.

Я взял её осторожно, придерживая осколки, чтобы не посыпались на пол. Поднёс к свету и всмотрелся в снимок.

Ника и Евгений стояли в обнимку на фоне какого-то праздника. Позади угадывались размытые огоньки гирлянд и чьи-то силуэты — кажется, день рождения или, может, Новый год. Оба в одинаковых коричневых свитерах грубой вязки — наверняка идея Ники.

Девушки вообще любят эти парные штучки, — подумал я. — Но им и вправду идёт, что уж там.

Они смотрели прямо в камеру и улыбались — а теперь по их лицам шла тонкая трещина, как раз там, где стекло раскололось. Трещина рассекала снимок ровно между ними.

Символично, ничего не скажешь, — пронеслось в голове. — Кира умудрилась передать всё, что у них сейчас случилось, пускай и не специально. Прям талантище.

Я ещё секунду подержал рамку в руках, потом аккуратно поставил её обратно на полку — туда, где она стояла раньше.

— Ладно, — сказал я, выпрямляясь. — Пусть тут и стоит. Криминалисты её всё равно уже зафиксировали. Но теперь ты должна Евгению новую рамку.

Кира хмыкнула, поправляя волосы:

— Ага, сейчас. Просто скажу, что так и было.

— Ну-ну, — усмехнулся я. — Скажет она…

— Ой-й… ладно, завтра куплю такую же и поменяю. Но если не говорить, мне кажется, он даже не заметит, — она вздохнула и уже серьёзнее добавила: — Так что в итоге с экспериментом? Если слышно всё, то…

— То… получается, он должен был что-то услышать, — медленно произнёс я.

Взгляд всё ещё был прикован к треснувшей рамке. Рядом с ней на полке лежали ещё несколько фотографий — одна упала плашмя, другая покосилась, но удержалась на краю. Я смотрел на них, чувствуя, как где-то на задворках сознания начинает зудеть знакомая мысль — та самая, что приходит не через логику, а через ощущение неправильности.

— Не может быть такого, чтобы он ничего не услышал, — продолжил я, разглядывая полку. — Даже если допустить, что она не успела крикнуть.

Я осёкся. Что-то не давало покоя. Не сама мысль — её тень. Она скользила где-то рядом и пряталась среди упавших рамок.

Я перевёл взгляд с фотографий на Киру:

— Слушай, ты же сказала, что рамка упала от твоего топота?

— Да-а-а, — протянула она с ноткой вины. — Стремно, знаю. Но давай не об этом…

— Погоди, — перебил я, поднимая руку. — А они все тут стояли? — я указал на покосившиеся рамки. — Вот эти, на полке?

Кира оглядела полку и чуть нахмурилась:

— Ну вроде да… — она склонила голову к плечу, переводя взгляд с одной рамки на другую. — Вот эти стояли. А когда я топала — попадали. Ну и та, что на пол слетела, тоже.

— Интересно, — произнес я и начал аккуратно, одну за другой, ставить рамки в вертикальное положение. Кира смотрела молча, явно не понимая, куда я веду, но уже чувствуя: что-то тут не так. — Объясни мне вот что, — я отступил на шаг и оглядел восстановленный ряд. — От твоего топота они попадали, но когда здесь всё перевернули вверх дном — устояли? Разбитый столик, опрокинутый ноутбук, вещи разбросаны — тут явно была драка. А рамки стоят. Ровненько. Как в музее.

Кира нахмурилась, перевела взгляд с меня на полку и обратно:

— Блин, Лапин, я не помню, как именно они стояли. Но стояли — это точно. Когда они начали падать, я сразу обернулась — и одна уже летела на пол.

— Тогда давай проверим, — произнес я. — Топни ещё раз. И хорошенько.

Кира чуть усмехнулась, решив, что я шучу:

— Чтобы опять что-то разбить? Нет уж, давай сам. Я тут и так уже…

— Давай-давай, — я развернулся к ней. — Только так же, как до этого.

Она нахмурилась, но подчинилась.

Отступив на шаг — туда же, где она, видимо, стояла в прошлый раз, — сразу начала топать: ритмично, с нарастающей силой, слегка подпрыгивая на месте. Глухие удары застучали по ламинату.

Я смотрел на ритм её движений — на то, как она переносит вес с ноги на ногу, как вибрирует пол под ударами. А потом взгляд сам собой скользнул выше. На долю секунды, не больше.

Белая рубашка натянулась, ткань пошла складками, и под ней отчётливо, в такт прыжкам, качалась грудь — мягко, упруго. Соски проступили ещё резче, чем раньше, и на этом моменте сзади что-то зашаталось.

Я обернулся — и увидел, как рамки на полке снова начинают падать. Сначала одна, за ней вторая, потом та самая, с треснувшим стеклом, покачнулась и упала плашмя.

— Всё! Хорош! — сказал я.

Кира остановилась, тяжело дыша.

Щёки у неё чуть раскраснелись от усилий, выбившаяся прядь прилипла ко лбу. Она сдула её в сторону и вопросительно уставилась на меня.

Я перевёл взгляд с упавших рамок на Киру и обратно. В голове щёлкнуло.

— Понимаешь, что это значит?

— Ну-у… пол шатается? — предположила она.

— Не только в полу дело, — покачал я головой. — Смотри: во время борьбы, когда ломали столик, опрокидывали вещи, когда всё здесь гремело и падало, — эти рамки стояли. А от твоих прыжков упали. Ты сколько весишь? Пятьдесят пять?

— Чиво-о-о, бля⁈ — возмущённо протянула Кира, и я даже вздрогнул от неожиданности. Она материлась крайне редко — настолько редко, что каждое такое слово звучало как гром среди ясного неба. — Какие пятьдесят пять? Сорок восемь было на той неделе! Я что, по-твоему, жирная? Ты совсем охренел, Лапин?

Я усмехнулся, не сдержавшись. Её искреннее возмущение насчёт «пятьдесят пять» выглядело так комично, что я на секунду даже забыл, о чём мы говорили.

— Ну вот. Сорок восемь. — я поднял ладони в примирительном жесте и сразу сменил тон: — А теперь представь: драка, борьба — всё, что мы тут видим. Словом, кто-то устроил весь этот хаос. А затем поднял рамки и расставил их ровненько? Зачем?

Кира нахмурилась, скрестила руки на груди и произнесла: