Перед глазами открылся вид на аккуратную, гладко выбритую киску. Ни единого волоска. Половая писечка — плотно сомкнутая, но при этом влажная и вкусно-розовая. Между нежных, налитых половых губок поблёскивала тонкая полоска влаги.

В следующую секунду Леночка чуть сместила правую ногу для равновесия, и от этого её киска приоткрылась ровно настолько, чтобы я мог разглядеть новую эротично-соблазнительную деталь. Маленький, тугой входик, окружённый нежной, чуть более тёмной кожей, от вида которого у меня моментально пересохло во рту.

Пальцы сжали металл стремянки сильнее, чем нужно, и я попытался заставить себя дышать ровно, медленно, как будто ничего не происходило из ряда вон выходящее. Однако именно это сейчас и происходило, ведь перед глазами по-прежнему стояла эта картинка: гладкая, блестящая, нежная киска в каких-то сантиметрах от моего лица.

Леночка тем временем, не подозревая ни о чём, деловито поливала нефролепис, бормоча что-то про то, что ему нужно больше света, и что она уже просила переставить его к окну, но Александр Тимурович сказал, что прямой солнечный свет ему вреден.

Я не вникал в её слова, а просто смотрел на её киску — влажную, блестящую, манящую — и наслаждался, чувствуя, как в паху наливается предательская тяжесть. Член, совершенно успокоившийся после визита к Волконским, снова давал о себе знать, упрямо упираясь в ткань брюк.

Черт возьми, — пронеслось в голове. — Ну вот опять. У меня дело, а я тут… стою и глазею…

Я просто не мог оторваться. Эта гладкая, влажная, нежная дырочка была так близко, что я, казалось, чувствовал её запах — лёгкий, чуть терпкий, с ноткой мускуса, смешанный с ароматом её духов. Тонкая полоска влаги между половыми губками казалась почти съедобной, как капля сиропа на спелом фрукте. Я сглотнул, представив, как провожу по ней языком — медленно, от самого низа до клитора, собирая этот сок, и пробуя её на вкус.

— Ну всё! — сказала она сверху бодрым голосом. — Готово.

И, не дожидаясь моей реакции, чуть наклонилась вперёд, держась за полку одной рукой, и начала спускаться. Быстро, резко, не рассчитав движения. Стремянка под её ногами дёрнулась, каблук соскользнул со ступеньки, и она, коротко охнув, буквально рухнула вниз.

Я не успел ничего сделать, даже рук не поднял — они всё ещё неистово сжимали края стремянки. И поэтому в следующую же секунду её промежность, горячая, влажная, мягкая, впечаталась прямо в моё лицо. Мой мозг тут же отключился на пару секунд, когда нос уткнулся в самую середину её киски, а губы прижались к влажным, нежным складочкам.

Её вкус — солоновато-сладкий, терпкий и определенно женский — неожиданно, словно подарок судьбы, появился у меня во рту. Затем гладкая, выбритая кожа скользнула по моему рту, половые губы раздвинулись под давлением, и мой язык сам собой, рефлекторно, мазнул по раскрывшейся влажной щели. Я ощутил тепло, влагу и нежную, податливую плоть — всю, без остатка, и на секунду всё вокруг для меня буквально исчезло.

Леночка, в свою очередь, тоже замерла. Я лишь слышал, как ранее она ахнула где-то там, наверху, и то, как её пальцы судорожно вцепились в ступеньки выше в тот самый момент, когда я лизнул её промежность.

Затем, спустя мгновение тишины, её бёдра вздрогнули, и киска ещё плотнее прижалась к моему рту. Я чувствовал, как пульсирует её клитор у самого моего носа, как влага, выступившая от неожиданности, смешивается со слюной на моих губах.

А потом всё пришло в движение — резко, дёргано, как будто кто-то включил рубильник.

Леночка еще раз ахнула, оттолкнулась от моего лица и, судорожно вцепившись в полку, снова взобралась на стремянку. Ступеньки под ней зашатались, но она удержалась — теперь уже сама, без моей помощи, будто страх высоты в один миг испарился, уступив место другому, куда более острому чувству.

Я же, как только она оттолкнулась от моего лица попкой, отступил на шаг назад. На лице осталось влажное пятно, там, где только что была её киска, а перед глазами стояла какая-то пелена, состоящая из её соков на верхней губе, на кончике носа и на подбородке и из запаха — терпкого, сладкого, одуряющего, — пробравшегося в ноздри.

Голова шла кругом, а щёки горели так, что хоть прикуривай.

Леночка тем временем, пока я пребывал в плену фантазий, быстро, почти прыжками, забыв про каблуки, про юбку, про высоту, спрыгнула на пол. Затем она одёрнула юбку резким, нервным движением и замерла, глядя куда-то в стену мимо меня. Лицо у неё было пунцовым — даже уши покраснели, и в особенности кончики мочек, украшенные крошечными серёжками, пылали, как сигнальные огни.

— Э-э-э… — тянула она, и это «э» повисло в воздухе, длинное, беспомощное. — … э-э-э… я…

И она замолчала.

Только пальцы её теребили край юбки, губы дрожали — не от слёз, а от чудовищной, парализующей неловкости. Она явно не знала, куда девать себя, глаза, руки, и больше всего на свете ей сейчас, наверное, хотелось бы провалиться сквозь этот мраморный пол прямо в землю.

Я тоже не знал, и что говорить.

И просто стоял с её влагой на лице и с эрекцией в штанах, и чувствовал себя не следователем, а карманником, которого взяли за руку в тот самый момент, когда он залез в чужой… так сказать, карман.

Надо что-то сказать, — пронеслось в голове. — Что угодно, чтобы разрядить эту тяжесть в воздухе, пока не взорвалось.

— Ну всё… — выдавил я хрипло, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Увлажнили… ой… полили?

Она пару раз моргнула и вдруг фыркнула. Коротко, нервно, но это был смех. Слабый, сдавленный, но смех.

— Простите… — выдохнула она и, не удержавшись, прыснула ещё раз, уже громче, прикрывая рот ладошкой. — Я… боже… я же вам на лицо села…

Вот дерьмо, — подумал я, ведь надеялся, что она просто извинится, я кивну, и мы разойдёмся, сделав вид, что ничего не было, полностью позабыв об этой приятной нелепой случайности. — Леночка-Леночка, как же ты всё испортила.

— Простите… — выдохнула она и, не удержавшись, прыснула ещё раз, уже громче, прикрывая рот ладошкой. — Я… я не хотела…

Я хотел сохранить серьёзное лицо. Правда, хотел. Но её «на лицо села» прозвучало так беспомощно и так искренне, что я не сдержался и усмехнулся. А потом зачем-то — машинально, совершенно не думая, — облизал губы.

И тут же пожалел.

Потому что на губах всё ещё был её вкус — тот самый, что я почувствовал ранее, когда мой язык скользнул по её влажной щели. Вкус её дырочки. Я снова ощутил его — теперь уже осознанно, отчётливо, — и по позвоночнику пробежала горячая волна. Член, который только-только начал успокаиваться от неловкости, снова дёрнулся в штанах, и я мысленно выругался.

— Да-а, — произнёс я, глядя на неё, и тут же осознал, как это прозвучало. «Да» — на что? На то, что она мне на лицо села? — Не-ет, ничего… не переживайте… — поправился я поспешно, но было уже поздно.

Леночка перебила меня, улыбнувшись — смущённо, но уже чуть смелее.

— Извините меня, пожалуйста! — она поднесла ладони к лицу, будто прячась от стыда, хотя уши всё равно пылали, и затараторила: — Я резко начала спускаться, а вы, видимо, были…

— Да-да, — перебил я, пытаясь остановить этот поток. — Я был под вами и…

Я снова пожалел о сказанном. Она замолчала на секунду, осознав мою формулировку — «я был под вами» — и, кажется, всё поняв правильно, потому что краска на её лице стала ещё гуще.

Она опустила руки, посмотрела на меня своими глазами и нежно, почти шёпотом, добавила:

— Я… в общем… извините меня, пожалуйста еще раз.

Она сказала это без кокетства, без намёка — с той особенной интонацией, какая бывает у людей, которые искренне переживают, что доставили другому неудобство. И от этого мне стало ещё более неловко. Потому что неудобства-то как раз и не было.

Она вдруг встрепенулась, огляделась по сторонам — пустой коридор, тишина, только кондиционер гудит, — и деловито сказала:

— Давайте я вам дам влажные салфетки? Или можете сходить в туалет. Я сейчас…