Он покачал головой, будто обдумывая каждое слово, что собирался сказать далее.

— Ну, она человек, как вы сказали, популярный, и такое вполне могло быть. Но от неё я подобного никогда не слышал. Ни разу. А если бы и было что-то серьёзное — она бы мне точно сказала.

Я сделал пометку и сразу задал следующий вопрос:

— У вас есть контакты её подруг? Тех, с кем она общалась вне семьи? Возможно, кто-то, с кем она делилась тем, чего не рассказывала вам?

Александр Тимурович развёл руками. Жест вышел беспомощным, но честным.

— Контактов нет. Простите.

— У неё вообще были подруги?

Он задумался, и на этот раз пауза затянулась.

Я видел, как он перебирает в памяти лица, имена — и не находит. Наконец, спустя почти минуту, он произнёс медленно, будто сам удивляясь собственному ответу:

— Скорее всего, они… были, но я их не знаю. Ника никогда не знакомила меня со своими друзьями… даже в детстве. Она… она в основном была сама по себе.

Я записал это — коротко, одним словом: «Одиночка» — и перевернул страницу.

— Александр Тимурович, а что вы делали вчера вечером?

Он встрепенулся, но ответил ровно:

— Вчера? — я кивнул ему в ответ, и он продолжил: — Я был здесь и проводил сеансы до семи вечера, и, как закончил приёмы, я заехал в магазин, купил кое-что домой, и к восьми был уже у себя. После — никуда не выходил. Ужинал, читал и лёг спать. Обычный мой вечер.

Он говорил спокойно, без запинки, и я не увидел в его словах ничего, что резануло бы слух. Но на всякий случай уточнил:

— Кто-то может это подтвердить?

— Я живу один, — ответил он. — … и подтвердить, к сожалению, некому, но в подъезде и на территории есть камеры. Если это поможет.

Я кивнул, сделал последнюю пометку и закрыл блокнот, затем поднял глаза и спросил:

— Александр Тимурович, а ваша жена? Мать Ники. Вы с ней поддерживаете связь?

Он качнул головой — не резко, но с той усталой окончательностью, которая не оставляет места для уточнений:

— Бывшая жена. Мы с ней развелись уже как пять лет и связь не поддерживаем. — он помолчал, потянулся к стакану, но пить не стал — просто повертел его в пальцах. — Правда, сегодня я ей, конечно же, позвонил, после того как Женя сказал, что Ника пропала. Впервые за долгое время набрал её номер.

— И что она ответила?

— То же, что и я вам. Не знает. Не видела. Не понимает, как такое могло случиться.

Я медленно поднялся, поправил пиджак и уже стоя задал следующий вопрос — без нажима, почти между делом:

— Могу я узнать, почему вы развелись?

Александр Тимурович посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось сразу многое: и нежелание ворошить прошлое, и понимание, что вопрос задан не из праздного любопытства.

Он вздохнул, отставил стакан и ответил — сдержанно, но так, что всё было понятно без лишних слов:

— Знаете, бывает, живёшь с человеком, строишь дом, растишь дочь… а потом однажды понимаешь, что в твоём доме уже давно живёт кто-то другой. Не в прямом смысле, конечно. — он сделал паузу и добавил сухо: — В общем, я не из тех, кто делит женщину с кем-то ещё.

Услышав его слова, я кивнул. Комментарии были излишни. Он явно поймал жену на измене пять лет назад.

Я не стал развивать тему — просто запомнил и сделал пометку «Не куколд». Затем посмотрел на него и спросил:

— Александр Тимурович, есть ли что-то ещё, что бы вы хотели мне рассказать? Даже деталь, которая может казаться незначительной… сейчас…

Он перебил меня — не грубо, а как-то обречённо:

— Если честно — нет. Голова сейчас не работает. Я пытаюсь понять… вспомнить, но… — он махнул рукой и не закончил фразу. Потом медленно поднялся, опираясь руками о стол, и посмотрел мне прямо в глаза. Лицо его вдруг осунулось, и мне даже показалось, что он стал старше на несколько лет. — Ответьте мне… Женя сказал, что в её комнате — там, где она работала, — полный разгром и что вы нашли кровь… Это всё правда?

Я встретил его взгляд и ответил без увиливаний:

— Правда.

Он побледнел.

Не театрально, он не схватился за сердце — просто краски ушли с лица, как вода в песок. Затем он опустился обратно в кресло — тяжело, будто ноги отказались держать, — и сидел так с полминуты, глядя в стол перед собой.

Потом он наконец вздохнул — длинно, прерывисто, — и, не поднимая глаз, произнёс едва слышно:

— Что за жизнь…

Человек, который привык собирать чужие души по кусочкам, сейчас сидел передо мной совершенно разбитый. И это было, пожалуй, единственное, что не требовало анализа.

— Александр Тимурович, я понимаю, как вам сейчас тяжело, — сказал я негромко. — Если что-то прояснится — я вам обязательно позвоню и обещаю сделать всё возможное, что будет в моих силах, в поисках вашей дочери. А если вы что-то вспомните или захотите спросить — у вас есть мой номер. Звоните в любое время.

Он кивнул, не поднимая глаз, а я развернулся и вышел из кабинета. В коридоре было всё так же тихо.

Я сунул блокнот в карман пиджака, достал телефон и уже собирался набрать номер Киры, но на полпути к выходу замер из-за открывшегося вида перед глазами.

У стойки ресепшена, ко мне спиной, стояла Леночка. Точнее — не стояла, а балансировала на стремянке, чуть покачиваясь, и тянулась вверх, держа в одной руке пластиковую бутылку с водой, а другой придерживаясь за край полки.

Она была всё в той же строгой юбке, которая в таком положении задралась и натянулась до предела, обрисовывая то, на чём я уже сегодня не раз концентрировал взгляд.

Только теперь… её ягодицы были ещё заметнее.

Перед ней, на высокой подвесной полке, зеленел пышный папоротник. Его длинные резные листья свисали вниз почти до уровня её плеч, пока она поливала его, стараясь не пролить воду мимо, но поза была неудобная, и каблук одной её туфельки уже соскальзывал на край ступеньки.

Я убрал телефон в карман, подошёл ближе и поинтересовался:

— Вам помочь?

Она чуть вздрогнула, обернувшись, и, увидев меня, смущённо улыбнулась.

— Ну-у-у… если вам не сложно, — ответила она, и в голосе прозвучала та смесь неловкости и благодарности, какая бывает у людей, которые не привыкли просить о помощи. — Я ужас как боюсь высоты… Тут-то всего пять ступенек, но у меня каждый раз коленки трясутся. Глупо, да?

— Ничего глупого, — ответил я и шагнул к ней. — Каждый чего-то да боится.

Я встал сзади, взялся обеими руками за края стремянки и зафиксировал её, можно сказать, намертво.

Леночка, почувствовав, что опора больше не шатается, выдохнула и уже увереннее поднялась ещё на пару ступенек.

— Спасибо вам огромное, — проговорила она сверху. Теперь её голос звучал спокойнее, даже чуть веселее. — Понимаете, я вроде и не обязана за всем этим ухаживать. Но Александр Тимурович говорит, что растения чувствуют, кто о них заботится. Что им нужен не просто полив, а… ну, внимание, что ли. И вот я с дуру взяла и вызвалась. А теперь жалею…

Я усмехнулся, глядя в пол.

— Бояться высоты, но каждую неделю залезать на стремянку ради простого цветка — вы настоящая молодец.

— Это не просто какой-то там цветок! — она фыркнула. — Это нефролепис! И он капризный, как примадонна. Чуть что — листья желтеют. Я с ним уже год воюю.

Всю её последующую болтовню я слушал уже вполуха, так-как удивился её столь яркой реакции на слово «цветок», видимо, она успела прикипеть к этому нефроклепупсу, а такое бывает, только когда за кем-то или чем-то искренне ухаживают и заботятся.

Я снова усмехнулся, после чего поднял голову. Просто чтобы посмотреть, как она там, и скоро ли закончит, как тут же остолбенел.

Её юбка успела натянуться еще сильнее, настолько сильно, что явно перешла все пределы приличия, и давая мне возможность увидеть слегка оголенные ягодицы. А когда Леночка поднялась ещё выше, встав на последнюю ступеньку, тогда снизу, с того места, где стоял я, открылся вид, который явно не предназначался для посторонних.

Под юбкой у неё не было трусиков.