Пока оба моих коллеги пощёчинами приводили третьего в чувство, походу наступила и моя очередь испытать судьбу. Отказаться было невозможно, если они прошли, а я сбежал, это автоматически делало бы предательской крысой именно меня. Тут без вариантов: пиши заявление по собственному или иди шаг в шаг с командой. Я предпочёл второе.

– Если есть моя вина в измене, то пусть меня покарает суровая рука моих же товарищей, – несколько вольно трактуя армейскую присягу, сказал я. – Но мой вопрос такой: если это сделал не я и не мои друзья, то кто же?

Каменный оракул думал недолго. Однако за эти несколько секунд по моей спине успели пробежать капельки холодного пота. Ответ был максимально конкретным:

– Ты никого не предавал. Но ты слишком доверчив к тем, кто тебя окружает. Думай, человек, думай!

Синий свет в глазницах каменного оракула погас, мраморная плита с барельефом вновь казалась абсолютно мёртвой и пустой игрушкой неизвестного скульптора древних времён. Обратно мы шли в том же составе и тем же порядком. Светлана, Герман, мы с Денисычем.

Он, кстати, даже слегка протрезвел и, когда мы все вернулись за пустой стол, первым делом высказался начистоту, без экивоков:

– Ну чё, грымза ты тощая? Никто не предатель! Чё ещё те от нас надо?!

– Можно подумать, это было важно лишь мне…

– А то нет?! Я доверяю Герману как себе! Не один год его знаю. А мой бро не бросал меня ни разу, когда я спал – укрывал пледом, когда падал – протягивал руку, я за Саню глотку перегрызу любому!

– Но я просто хотела…

– Ты нас подставила, сестрица! Ты хотела, чтобы мы, мужичьё грубое, перестали доверять друг другу. Ай Светка, Светка, чё ты творишь, сука…

Гребнева в слезах вскочила со скамьи, и мне с трудом удалось удержать её за руку.

– Минуту, давайте без лишних эмоций. Сейчас мы «убедились» (я сознательно изобразил кавычки пальцами), что никто из нас четверых не предавал друг друга, так?

Все переглянулись и неуверенно кивнули.

– Но тем не менее Геката Аванесян купила у кого-то золотую струну Орфея. Кто-то, возможно тот же самый, сдал нас с Денисычем в музее Грина, когда пожар мог охватить весь исторический центр Феодосии. Мы в этом виноваты, да? Нет! Но кто тогда это сделал?

Поскольку все молчали, то мне пришлось выкладывать свои сомнения, невзирая на предупреждающие взгляды и цыканья нашего вечно пьяненького специалиста по всем языкам мира. Как современного, так и древнего, он везде профи…

– Допустим, мы все сейчас прогулялись на ночь глядя и поиграли в весёлую игру. Результаты в нашу пользу, а что дальше? Кто ещё готов пройти оракула – шеф, Сосо, Мила Эдуардовна?

Вот что касалось нашего директора и сторожа – все согласно мотали головой, но чуть тема скользнула к сестре начальства, так вдруг все сразу дали задний ход. Даже Гребнева! Хотя уж кто-кто, а она с Милой конфликтовала при каждом удобном случае, не стесняясь, прямо у нас на глазах. А тут вдруг все дружно втопили заднюю. Что происходит, а?

– Что происходит? – уже вслух спросил я, поскольку все уткнулись носами в подмышку.

Невнятное молчание вряд ли могло служить адекватным ответом. И мне даже на минуточку показалось, что не шеф всему виной. Он-то как раз был максимально демократичен, как солнце, которое светит всем, и правому, и виноватому. Горбатый сторож вообще не вызвал никаких эмоций, а вот хозяйка двух любознательных доберманов, она могла бы, но…

– Бро, я те говорил н-не лезть куда н-не нада? И чё?! Ты вот прям-таки меня послушал?

– Мила Эдуардовна – не просто наше начальство. Она ещё и одна из нас, дорогой друг. Любой косой взгляд в её сторону – это уже оскорбление всех, всего коллектива «Херсонеса».

– Александр, вы прекрасно знаете, как я отношусь к этой фригидной сучке. Но тем не менее любые подозрения в её адрес – как предательницы, изменщицы, двойном или тройном агенте – даже не смешны… Право, это скорее скучно. Она не могла просто потому, что это – она! Будь там любая другая тварь – да! Но Милка слишком глупа для серьёзного заговора, уж простите…

Я терпеливо выслушал их всех, собрался с духом и максимально спокойно, без эмоций, владея голосом, просто спросил:

– Тогда кто?

Надо ли говорить, что на мало-мальски вразумительный ответ не сподобился ни один.

Мои коллеги по службе в музее вдруг дружно начали потягиваться и зевать, изображая максимальную усталость. Потом они просто встали и разбрелись в разные углы сада, я, конечно, пытался хоть как-то собрать их, но, не буду врать, – безрезультатно…

Короче, поскольку солнце давно село и наступила фиолетовая южная ночь, мне пришлось отправиться в свою комнату. Благодаря тому что я пришёл раньше нетрезвого полиглота, драться за кровать было не с кем. Я имел полную возможность и право завалиться на левый бок, ни о чём не думая и ни за что не беспокоясь. Смартфон молчал, рисунки я отправил директору ещё после обеда, других важных дел у меня не было, оставалось только спать…

Что я и сделал. Ночь прошла ровно, хотя сны были эмоциональными и яркими. Врачи говорят, что это не есть так уж хорошо, поскольку свидетельствует о проблемах с психикой. Не уверен, правда ли это, но и сразу игнорировать подобные моменты не стоило. Хотя и доказательств, что я фактически уже ненормальный, не имею, но… Эти вечные «но»…

В общем, мне снилась Гребнева, причём как бы мы не были заранее знакомы. Тем не менее оказались в одной комнате, пили шампанское, болтали и по сюжету вышли к интиму. Ну то есть мы оба лежали в кровати голые, оба пытались как-то друг с другом тыкаться, что не имело успеха ни с моей, ни с её стороны. Совсем и никак-с…

Может, потому, что сон, а уж в реальности-то мы бы дали джазу! Хотелось бы так думать, потому что и ей, и мне явно было неудобно. Но по сюжету сна нам довелось проснуться уже зимой, за окном снега, мы оба в неглиже и не видим никакого иного решения, кроме как вежливо разойтись куда глаза глядят, оставшись друзьями! Я ушёл в снегопад, она заперлась у себя дома.

Не самое вдохновительное сновидение, но уж какое есть…

– Я тебя люблю!

– И я тоже!

– Что «тоже», милый? Тоже себя любишь?!

– Я тоже люблю ТЕБЯ, дорогая!

– Но я тебя больше!

– Нет, я больше!

– Я очень, очень тебя люблю!

– А я тебя ещё сильнее!

– Как именно ты меня любишь?

– Дико, сумасшедше, нереально, властно!

– О да-а…

– А ты меня? Как ты меня любишь?

– Жадно, нежно, безумно, отчаянно, безнадёжно!

– Хочу тебя!

– И я тебя!

– А как ты меня хочешь?

– Невыносимо, до боли, страстно, безудержно! А ты меня?

– Отвязно, неумолимо, жестоко, безысходно! Как никто, никогда и никого!

– О да-а…

– Иди ко мне!

– Возьми меня!

– Э-э, давай с этим погодим… просто иди ко мне.

– Не поняла. Я и так тут.

– Вот и замечательно, вот и…

– Так, стопе, милый! Ты меня точно хочешь?

– Да! Ну, типа того…

– В смысле хочешь, но не можешь?

– Ха! Глупости! Как ты могла такое подумать? Я – и не могу?!

– Не можешь, я же вижу. С вами, мужчинами, всё просто: посмотрела – и увы…

– Ничего не «увы»! Я отвлёкся, задумался, потерял мысль и… и… и вот не надо!

– Это всё из-за Грина, дорогой, да?

– Да-а-а, хнык-хнык… он сволочь, гад и подонок! А у меня ничего не… не…

– Я убью его.

– Обещаешь, хнык?..

Утро началось ровно, без приключений. В комнате я проснулся один, коврик у входа, на котором частенько ночевал наш пьяненький специалист по всем древним языкам, пустовал.

Но, если помните, он вообще может спать где угодно, хоть на сырой земле, хоть на могильных плитах, хоть в ароматических травах, да, наверное, даже в снегу по колено, и ничего с ним не сделается, даже насморк не подхватит. Проспиртованный от носа до пяток!