– Грин, мы можем поговорить наедине? – неожиданно в лоб спросила Мила.

Земнов и Денисыч тут же встали из-за стола. Гребнева замерла, опасная, словно только что вскипевший чайник, опустив ресницы и выпрямив спину, а её пальчики нервно сжали рукоять ножа для резки фруктов. Доберманы молча показали зубы, но я остановил конфликт в два предложения:

– Если это по работе, то у меня нет секретов от остальных. Если же личное, тогда…

– Личное? Между мной и вами? Что вы себе вообразили? – в карих глазах сестры шефа сверкнула оранжевая молния. – Разумеется, по работе. И сядьте уже все на место!

– Весь внимание, – сообщил я, когда все немножечко успокоились и расслабились.

– Речь пойдёт о галерее Айвазовского в Феодосии.

– Он н-н ревста-тсва-врации, – поспешил уточнить заплетающийся Диня. – За-кр-то, вот!

– Мы в курсе, – осадила его Мила Эдуардовна. – Полотна заранее вывезены из Крыма в центральную часть России, с ними всё в порядке. Вернут, когда полностью восстановят здание. Но там была одна картина, изображающая шторм в районе бывшей Кафы. Судно погибло. Считается, что на его борту были золотые и серебряные изделия Генуи, дорогие ткани, вино, а также груз монет, идущих транзитом на Босфор. Подводники уже три-четыре столетия ищут это место.

– Пропавшая фелука? – осторожно предположил Герман.

– Условно можно называть её и так. Но на борту судна красовалось имя собственное: «Дочерь Посейдона». Так вот, мы склонны предполагать, что сокровища всё ещё лежат на дне, – продолжала соучредительница нашего музея, и доберманы слушали её, раскрыв рты. – Я была вынуждена дважды встречаться за чашкой кофе с Батькой…

– С кем? – фыркнув, не сдержался уже я. А все остальные невольно пригнули головы.

– Батька – это Пётр Павлович Мореманов, депутат от ЕР, бизнесмен, владеет десятью процентами прибыли с каждого (!) черноморского порта. Контролирует поставки зерновых, масел и алкогольной продукции зарубежным партнёрам. Он вполне себе общителен, вменяем, патриот России, занимается благотворительностью и всегда готов нам помочь, но…

– Он игрок, – тихо прошептала мне на ухо Светлана.

– Игрок и шутник, – без эмоций согласилась Мила. – Жёсткий, своеобразный, но тем не менее. По договору мы должны указать место затонувшей фелуки с погрешностью не более километра. Один раз! Если мы ткнём пальцем в точку на карте, он даст команду спустить батискафы и ничего не обнаружит в радиусе тысячи метров, – второго шанса не будет. Батька просто закроет для нас выход в море.

– Минуту, – я поднял руку. – Как может кто-то там закрыть нам море?

– Этот может, – сурово кивнули все, и даже Диня.

– Хорошо, не спорю. Но чем нам помогут картины Айвазовского? Сколько помню, почти все они написаны со стороны суши в море. Исключений немного, например, «Гибель Помпеи» или «Неаполитанский залив». Хотя по факту всё равно это вид с другой точки береговой линии.

– Да, нам нужен кто-то, способный шагнуть на борт тонущего корабля и посмотреть другим взглядом. Кто-то, способный найти ориентиры на берегу, определить координаты по компасу, прикинуть расстояние в морских милях. Кто-то, кто служил на флоте, а ещё разбирается в истории искусств. Так кто же это?

– Я? – наивно спросил я.

И наверное, это был самый глупый вопрос в моей жизни. Но что поделаешь? Еrrаrе humanum est[63].

– Какая же она дура-а…

– Ты о ком, дорогой?

– Я про эту безмозглую тёлку Ио. Что ей стоило врезать чуть сильнее, не в лоб, а углом табурета прямо в висок этому настырному поганцу?

– Если хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам.

– Вот не надо банальностей, и так тошно…

– Почему? У тебя все анализы хорошие, врача мы задушили, у нас был отличный ужин, я даже успела сделать себе маску из ломтиков свежей печени.

– Я предпочёл бы хорошо пропечённую голову Грина!

– Ты слишком зациклен на нём, дорогой. Мне уже пора ревновать?

– Глупости! Скажи лучше, ты связывалась с Прародительницей?

– Я осторожно намекнула Ей на ментальном уровне.

– Надеюсь, она тебя услышала?

– Честно говоря, мне страшно беспокоить Её лично. Она спит, а все, кто прерывали её сон, очень плохо кончили.

– Боюсь, что тебе всё-таки придётся рискнуть.

– Нам придётся.

– Да, да, конечно, нам. В «Херсонесе» теперь есть золотая струна Орфея, а это опасно даже для Пожирательницы Теней.

– Ох, ты же не думаешь, что они пойдут на обострение?

– Уверен! Боги всегда завершают начатое, и кровь титанов не смыта с их рук.

– Это война, мы или они. Возможно, нам тоже стоило сделать ставку на людей.

– Для нас люди всегда были лишь едой, а боги придумали играть с ними. Любовь, приключения, ненависть, поэзия, музыка, литература, эпические сражения, расцвет искусств. Мы никогда не дали бы человечеству того, что им позволили иметь боги.

– Которых те же люди успешно забыли…

– Скорее, заменили на новых. В конце концов, даже древнегреческая «демократия» после десятков исправлений стала настоящей религией! Ей ставят музеи, и памятники, за неё готовы умирать, в её честь сжигают целые страны…

– Я в курсе. Давай не будем о политике, это так скучно.

– Как скажешь, дорогая. Так вот, если вспомнить того же Александра Грина…

– Опять? Вот теперь я точно ревную!

…Вопреки моим первоначальным чаяниям, ни в какую Феодосию мы не поехали. Просто Герман сбегал к себе за ноутбуком, и мне пришлось около часа смотреть фотографии старых карт города, изучать бухту, течение, глубины и природные ориентиры на берегу, сравнивая с тем, что мы имеем сейчас.

Что ж, линии гор не слишком изменились, генуэзская крепость уже стояла, хотя рассчитать высоту её башен по карте не было никакой возможности. В те времена, когда «Дочерь Посейдона» потерпела крушение, никто не вёл журнал погодных аномалий. Но легенда о затонувших сокровищах пережила столетия, а это уже внушало уважение.

Фелука – греческое или турецкое двухмачтовое судно с косыми парусами. Успешно подходило для рыбной ловли, контрабанды и перевозки грузов вдоль берега. Часто изображалось самыми разными живописцами. Айвазовский оставил несколько картин с изображением фелук, но в массе – при спокойном море, на закате, с красивым видом на горизонт и горы с облаками.

Если по теме, то, опять же, точную дату, время года, направление ветра и силу шторма узнать было невозможно. Хотя Мила Эдуардовна вполне уверенно предполагала, что это произошло ранней весной. Вот и вся информация. Не сказать, что это прямо-таки нам очень помогло. Гораздо больше дало изучение слайдов из галереи Айвазовского. Кстати, весьма плодовитого художника середины девятнадцатого века.

Напомню, Иван Константинович Айвазовский – великий русский художник, родившийся и выросший в солнечном Крыму, живописец Главного морского штаба, действительный член Императорской академии изящных искусств, первый и великий маринист России. Его дед был турок, его отец Айваз был воспитан в армянской семье и женился на армянке, но их сын Ованес уже отзывался на русское имя Иван и всегда считал себя русским.

Ещё во время учёбы в приходской школе в Феодосии он уже проявлял исключительные способности к рисованию. Его талант заметили, мальчику помогли окончить гимназию в Симферополе, затем приняли в Санкт-Петербургскую академию искусств на государственный счёт. А летом он писал на пленэре морские пейзажи родного Крыма, Феодосию, Керчь, Ялту, Гурзуф, Севастополь и Балаклаву.

Он был молод, но уже известен и богат, не шиковал, не играл на деньги, наоборот, работал как проклятый, жертвовал больницам и школам, на свои деньги провёл пресную воду и построил фонтан. Да, пусть его личная жизнь не всегда казалась мёдом, но Айвазовский до последнего часа оставался великим тружеником.