Шумела ресторанная музыка, в воздухе разливался манящий аромат кофе, шашлыков и чебуреков, вино продавали на розлив, от обилия цветов, фруктов, пахлавы, щербета и всяческого мороженого рябило в глазах. Казалось, что щедрый Гурзуф жил собственной курортной жизнью, искренне стараясь влюбить в себя всех и каждого. И у него всё это получалось. Однозначно.

Мы шли по набережной быстрым шагом, насколько было возможно, плавно поднимаясь в гору, и вот перед нами открылись два дома, стоящие рядом как братья, а перед каждым на постаменте высились бронзовые фигуры первого импрессиониста России и мирового оперного певца. Кто более ценен для матери-истории, я судить не берусь. Но если чисто в плане популярности, то Шаляпин, конечно, куда более раскручен во всех смыслах.

– Почему сюда? – на минуточку удивился я, когда Денисыч вдруг потянул меня за руку, сворачивая между памятниками двум знаменитым друзьям. – Ведь ворота закрыты.

– Не смеши, я этот замо́к ногтем вскрою, – парировал он.

– Но тут охрана, четыре человека в форме! Мышь не проскочит.

– Ну, зёма, это тока если коты будут смотреть в нужную сторону…

Два добермана выросли словно из-под земли, с яростным лаем бросаясь на охранников музея Коровина. Естественно, мужики даже не подумали защищаться, а дружно прыснули во все стороны, перепрыгивая через перила и удирая вверх по мощёной улочке.

Хотя о чём я? От атаки добермана вообще нет защиты (проверено на собственной шкуре!), а напомню, что няшек и пусек было аж двое. И они оба знали, как произвести впечатление. Мила появилась через минуту:

– Ай-яй, плохие собаченьки! Не сметь есть чужих дяденек, они на службе! К тому же наверняка потные и невкусные…

Как по мне – так себе комплимент для вневедомственной охраны. Но пока четверо побледневших героев пытались вернуть себе утраченную мужественность и привести себя в порядок, сестра нашего шефа в просвечивающем коротком белом платьице, без нижнего белья, хлопала ресничками, умоляя не сердиться на её ангелочков. Отказать ей было невозможно – это значило до глубины души обидеть двух пёсиков. Что, пожалуй, полноценно приравнивалось бы к суициду. Но зато давало нам совсем немножечко времени…

Короче, за эти пару минут мы не только взлетели вверх по лестнице, но ещё и успешно проникли за ворота и далее – внутрь дома, вскрыв кодовый замок. Если что, то вскрывал не я, это наш полиглот. Откуда у него такие знания и таланты, спрашивать было бессмысленно.

Не то чтобы не скажет или не знает, а, скорее всего, просто не помнит. Мало ли чего и где он понахватался по пьяному делу? Не удивлюсь, если он и адронный коллайдер собрать способен при случае. Отсутствию сигнализации тоже не стоило удивляться, строгая Мила Эдуардовна явно была по маковку замешана в этом деле…

В полутёмной прихожей царили классические музейные запахи: пыль, тлен, старое дерево, новая краска, корвалол и скипидар. Возможно, помещение и вправду готовили к открытию после реставрации, но пока мы могли свободно обойти все восемь комнат, обнюхать все закоулки и, как водится, на первый взгляд, ничего необычного не найти.

– Выпьем для начала?

– Как говорил Пикассо: «Выпейте за меня, друзья мои, я не могу больше пить…»

– Почему?

Мне пришлось напрячь память и прочесть всё стихотворение наизусть:

– Не надо трагизма, бро, я тебе верю, – Денисыч преспокойно налил себе и уселся в скрипнувшее кресло великого художника, самым наглым образом скидывая на меня всю основную работу. – Струна Орфея точняк где-то тут!

– И ты уверен, что Шаляпин не увёз её с собой в эмиграцию, а оставил на память другу?

– Ф эмигр-ции… эмирграции… ф э-ми-г-ра-ац… тьфу! Ну чё ты хощешь, я же датый? Ищем здесь, а потом идём… не знаю куда… но с позором! Обпоз-позорен-нные оба!

Культурных слов не было, одна латынь на языке: Absit![59]

…А в общем и целом я неожиданно неплохо провёл время. С удовольствием прогулялся по закрытому музею, посмотрел на всё, что мне казалось интересным, сравнил наличие оригиналов по мелочи с хорошими копиями в массе, улыбнулся состаренному мольберту, стопудово не принадлежавшему мастеру, но в целом признал, что все экспозиции смотрятся вполне пристойно. Когда здесь будут туристы, то вряд ли кто-то пожалеет о потраченных деньгах.

Однако если вновь подумать о нашем задании, то ничего подходящего для тайника с золотой нитью я не увидел. Или, скорее, под тайник для столь малозаметного предмета тут подходило всё. Струну Орфея можно было уложить по периметру любой позолоченной рамы, запихнуть в любую щель между косяком и стеной, спрятать под потолочную балку, да вообще куда угодно.

– Ничего нет, – мне пришлось признаться в собственной неудаче.

– Зёма, ты ведь не думаешь, что до тебя эту вещицу никто не искал? – откровенно зевнул мой напарник по криминальным приключениям. – Да как только Фёдор Шаляпин её ещё тока купил, а уже через три дня его пытались ограбить. А ить он же из казанских русских, здоровый как лось, в одиночку шестерых местных бандюганов под упокой отделал! Но и ему тоже досталось, чуть не скулу поломали…

– И что?

– А ничего, всё равно потом многие пытались нарываться, но певец тогда в Гурзуфе с одним полицейским чином задружился. Да так, что тот за него готов был жизнь отдать. С пару десятков шпаны по кутузкам раскидал, вот от Шаляпина и отстали. Зато когда он в Париж уехал, струну снова искать стали. Уже на международном уровне, вот тогда и…

– От греха подальше Фёдор Иванович отправил раритет в Россию к своему старому другу, – осторожно предположил я. – Он не знал, что и Коровин с семьёй вскоре тоже переедет во Францию лечить сына, пострадавшего из-за дурацкой любви к дочери всё того же Шаляпина.

– Давай на ход ноги, – довольный собой Диня тут же протянул мне бумажный бокальчик вина.

Нет, мне была нужна трезвая голова. Я вновь вспомнил все портреты великого баса, работы того же Коровина или Кустодиева, на них, как и на большинстве фото, Шаляпин позировал левой стороной лица. Валентин Серов изобразил друга в фас, и у меня вдруг сложилось стойкое ощущение, что…

– Ты говорил, что в той драке ему разбили правую скулу?

– Н-не помню, бро, а чё?

– Одна вещица в четвёртой комнате. Автопортрет самого Шаляпина в гипсе. Известно не менее восьми подписанных копий. Что, если одну он прислал в подарок своему старому другу? – продолжая рассуждать вслух, я двинулся в дальнюю комнату, где у стены стояла вертикальная витрина без заднего стекла. Немного усилий, скрежет и дребезжание, но мне удалось просунуть руку в попытке ощупать гипсовую голову.