– А то ты первый день его знаешь?!

– Ну, он пьяница, конечно, но…

– «Конечно» и «но» лишние!

– Каждый мужчина имеет право выпить в пятницу.

– Вот у него ровно семь пятниц на неделе, да? И главное, синька всегда с собой!

– Между прочим, на днях ты тоже неслабо дерябнула…

– И что? По крайней мере, не я «договаривалась» с твоим нежным Фрейшютцом, профукавшим всю операцию в Нидерландах!

– А чьи байкеры позволили им увезти золотого коня?!

– А давай не будем!

– Вот именно!

– Сам такой!

– Иди ко мне!

– Сам иди!

– Да-а-а…

…Вежливости ради мы посидели ещё с полчаса втроём. В прошлый раз, помнится, Светлана жутко, буквально до слёз, разобиделась на всю мужскую часть нашего скромного коллектива за то, что ей пришлось завтракать одной. И пусть никто, кроме меня, особого значения той истерике не придавал, но и повторения также не хотелось никому.

Гребнева сложный человек. Хотя кто тут у нас простой, да? Ладно, все мы сложные, но она ещё и женщина, а это всегда накладывает определённый отпечаток на поведение. К тому же ей приходится выживать одной в чисто мужском коллективе. То есть постоянно отстаивать себя, свои права на собственную индивидуальность, уважение, неприкосновенность и банальное равенство.

Так-то в «Херсонесе» работает ещё и Мила Эдуардовна, сестра нашего шефа, плюс по совместительству спонсор музея. Но мы её редко видим, а Гребневу как раз таки каждый день, да ещё и не по разу за день.

– Александр, я ещё раз посмотрела график своих… файлов, – наша специалистка по чёрно– и краснофигурной росписи древних ваз, блюд и амфор на минуточку склонилась ко мне, интимно мурлыча. – Так вот, ближайшие три дня будут просто идеальны для… единения по работе в неформальной обстановке. Надеюсь, вы не против задержаться в каком-нибудь уютном отельчике Керчи?

Я просто кивнул, поскольку слова застряли где-то в районе солнечного сплетения, а ошалевшее от таких перспектив сердце взяло минутную паузу. В её глубоких глазах отражалось всё: небо, море, зелень сада, грядущие надежды, скрытые смыслы и, наверное, даже моя жизнь. И я абсолютно точно знал, с кем хочу её разделить…

– Так вы со мной?

– Да, да, конечно, – каким-то чудом сумел выдохнуть я. – Уединение в Керчи – это замечательно!

– Сколько времени вам нужно на сборы?

– Нам нужно примерно полчаса, – опережая меня, вылез полиглот нашего музея. – Светка, я еду с вами! Не спорь и не парься, мешать не буду. Тем более что вы уже целовались…

– Александр, это серьёзно? Эта пьянь зелёная будет вечно тереться рядом?

Далее, если кто не понял, следовал длинный, пространный и очень эмоциональный монолог от раненного в самую душу, вечно поддатого героя, который был готов на всё ради друга, а этот самый друг прямо сейчас менял его на юбку и каблук! Достойно шекспировского стиха, благо рифма уже есть. Нет, лучше есенинского, Шекспир писал без рифмы.

В общем, кажется, я становился свидетелем другой яркой истерики, поскольку обиженные мужчины в этом смысле оказываются ничуть не лучше женщин. Сколько тут было драматургии, театра, эмоциональных качелей, накала страстей, рваных нервов, глухих рыданий, хватаний за сердце, предынфарктных судорог! Для нас изобразили такую древнегреческую трагедию минут на десять-пятнадцать, что сам Еврипид обзавидовался бы…

– Пусть идёт, – не выдержав, сорвалась Светлана, дважды пиная валяющегося у неё в ногах Диню. – Но если он хоть раз полезет ко мне в… в куда не просят, или сунется туда, где ждут не его… Я за себя не отвечаю! А потом пусть хоть пожизненное дают…

– Саня, зема, бро! Я не подведу! Уж что-что, а историю Деметры с доченькой мне лично приходилось переводить на двадцать шесть языков мира. Я ж её чуть ли не у самих очевидцев записывал! Такое знаю, что без меня вам в Керчи один сплошной секир-башка будет, э?!

– Это серьёзно? – теперь уже в свою очередь спросил я.

Гребнева неопределённо передёрнула плечиками и вскинула чернёные брови: типа если что и не так, то уж она-то в этом разрезе точно не при делах. Причём произведено это несложное действие было столь красиво и эротично, что я не задумываясь согласился отнести все возможные издержки на свой счёт!

Как у неё такое получается? Наверное, надо всего лишь быть самой восхитительной женщиной на всём белом свете…

Собственно, вот так разговоры и закончились. На общие сборы после завтрака ушло, наверное, около часа, может меньше. Нас вышел проводить сам директор. Немного удивился покачивающемуся в нашем строю тощему Денисычу с неизменной холщовой сумкой, набитой амфорами, но уточнять ничего не стал, а просто благословил на дорожку. Весьма своеобразно, кстати.

– Друзья мои! Отважные герои! Ваш путь усеян трупами врагов! Богиня Ника, что всегда крылами готова храброго укрыть от стрел и копий, а было дело, и от гнева других богов, она не отводила взгляда, но защищала славою и честью тех, кто отмечен был её улыбкой! Так пусть и ныне вы пройдёте там, где, может быть, иные отступили. Так пусть и ныне, кто бы ни посмел вас оскорбить хоть словом, хоть движеньем, падёт под острой медью или бронзой, – он сделал красивую паузу, выравнивая дыхание: всё-таки гекзаметр требует оперных лёгких. – А вы же исполняйте долг! И пусть доверие, что вам оказано музеем Херсонеса, не канет втуне, словно звук пустой. Короче, победите всех там на хрен!

Я кивнул, Денисыч икнул, Светлана опустила лицо в ладони, словно ей было жутко стыдно за всех нас скопом. Феоктист Эдуардович всё понял правильно, сделал вид, что ни на кого не обижается – это выше его достоинства. Он лишь поправил неизменные чёрные очки и направился в основной корпус, поманив нас за собой. Переход из наполненного солнцем сада в полутёмный прохладный коридор на минуточку заставил меня прикрыть глаза, а в следующую секунду щеки коснулся солёный морской бриз…

– Как вы это делаете?

– Привыкайте, Александр. Наша Мила хоть и стерва, каких поискать, но для музея готова на всё! Ни у кого больше таких технологий нет, – задумчиво протянула Гребнева.

– Так где мы?

– Керчь, город, запирающий пролив, – с наслаждением запрокидывая голову и дыша полной грудью, объявил наш разговорчивый сотрудник. – Он же Пантикапей, он же Мирмекий, он же Тиритака, он же Чарша, он же Восперо Киммерион, он же, если считать по названию турецкой крепости, Ени-Кале! В общем, имён много! Да и кто тут только ни жил, ни торговал, ни воевал и ни правил за два тысячелетия…

Мы стояли на старой площади в тени густых лип и тополей, перед нами высилась колонна, увенчанная золотым грифоном, на горизонте сияла изумрудная линия моря. За нашей спиной высилась гора, на которую вели десятки, если не сотни, ступеней. Городские здания были самыми разными: от купеческих особняков, чудом уцелевших в Великую Отечественную войну, до сталинских построек, жёлтых хрущёвок и современных эффектных высоток.

Трудно судить сразу, но на первый взгляд мне тут понравилось. В этой нарочитой эклектичности чувствовался какой-то домашний уют, история не давила, а вывески магазинов или кафе не бесили навязчивостью. Воздух казался смешанным из ароматов моря, незнакомых мне цветов и степного зноя. Небо над головой казалось голубым британским фарфором.

Я с удовольствием осмотрелся по сторонам, но работа превыше всего, нам срочно требовалось осмотреть склеп Деметры, дабы найти что-то, что не было замечено и описано русскими, советскими, российскими или иностранными историками и археологами. Как такое вообще может быть, даже не спрашивайте, я знаю не больше вашего…

– Куда теперь?

– Ах, Александр, я тоже здесь впервые, – Светлана поправила выбившуюся на левом виске непослушную золотую прядку. – Пусть Диня отрабатывает свой хлеб. Иначе, в конце концов, зачем бы мы ещё его взяли?

Знаток всех языков гордо выпятил петушиную грудь, задрал нос, вздёрнул кучерявую бородку и, по-военному развернувшись – на-пра-а-во! – бодро замаршировал в сторону белой лестницы. По пути он прочёл нам целую лекцию по поводу того места, куда мы направлялись.