По крайней мере, свет погас, а в моей голове некоторое время, препираясь, спорили голоса. Не знаю, бывает ли подобное у других? Надо посмотреть в интернете, но вот у меня так точно было:

– И не проси!

– Я тя умоляю, чо стоит чмокнуть его ещё раз?

– Я тоже согласен.

– Да? Вот ты его и целуй!

– Он… не такой, и я не такой, ты же знаешь.

– А я, значит, вся такая-растакая?! Сексисты, мизогины, абьюзеры!

– Милочка, это новомодные слова, не стоит ими злоупотреблять…

– Зло-упо-тре… чего?! Как он меня назвал?!

Потом шум драки, крики, полупридушенный хрип – и на меня выливается с полведра воды. Я резко подскочил на метр в положении лёжа и наконец-то смог открыть глаза. Сижу мокрый как мышь у фонтана, над головой звёзды, а в двух шагах заботливый Герман Земнов с полными ладонями воды собирается окатить меня по второму разу.

– Спасибо, не надо!

– Он пришёл в себя, – громко оповестил здоровяк. – Александр, ты просто герой! Нам удалось вернуть украденную фибулу, теперь мы сможем найти и сам золотой меч! Я перед тобой в вечном и неоплатном долгу, друг мой…

Я подал ему руку, он помог мне подняться с мокрой земли, а Денисыч со Светланой уже накрывали стол. Поздний ужин под сияющими крымскими звёздами казался странным празднеством загулявших станичников где-нибудь в Тамани, но там, наверное, должен быть борщ, сало, вареники, самогон, а у нас на скатерти появился греческий салат, холодная баранина, тёплый хлеб, оливки, овечий сыр и красное вино!

Как я понимаю, невзирая на все протесты и мечты о здоровом образе жизни, провести в Херсонесе хоть день без вина совершенно немыслимо. Ибо это просто оскорбительно для древнегреческого бога Диониса или, как говорили римляне, Бахуса, так что – увы и ах – наливай и пей…

Я уже забыл о своих претензиях, о том, что мне по-прежнему никто ничего не собирался объяснять, потому что какая-то часть моей памяти вдруг стала избирательной. То есть наш поход в анапский музей «Горгиппия» я отлично помнил. У них отличная экспозиция, прохладно внутри, система кондиционирования воздуха, редкие экспонаты и самое главное – всё собрано с любовью и пониманием ценности каждого древнего черепка. Поэтому, разумеется, воровать там было некрасиво.

Но когда девушка-экскурсовод Гюзель (это имя я тоже запомнил!) вдруг превратилась в синекожего монстра вроде молоденькой Урсулы из диснеевской «Русалочки», то сомнения исчезли вмиг! Когда на меня начала с лаем скалить клыки бабушка-смотритель, уж тем более! Вот из-за таких злющих типажей молодёжь и не ходит в музеи…

Поэтому сейчас я вместе со всеми поднимал глиняные греческие чаши и пил вино за нашу общую победу в деле возвращения культурных исторических ценностей. Что же касается завтрашних разборок с дорогим директором, то вот прямо сейчас всё это мало волновало нашу маленькую банду. В конце концов, victores non judicant[23]. Хотя бы потому, что судить их некому: все остальные проиграли…

– Исчо, вот… тост за емого… моего! Моего зему и бро, Саню! Он… х-дожн-к! Он мня нарис-вал. Как живой! До слёз, бро… ик…

– Александр, так вы рисуете? Почему я не знала?

– Ну, я не так чтоб очень хорошо…

– Ощнь! – пьяный Денисыч приобнял меня за плечи, дыша перегаром в ухо. – Бро, я в т-ких вещах… разб… разби… бира… ой, мама! Короще, Светка, он и т-бя нарисовал.

– Надеюсь, без одежды?

– Истественна!

Я покраснел, но Гребнева была абсолютно серьёзна. Если у неё хорошая фигура, что никем не подвергалось сомнению, то зачем прятать её от людей? Пусть каждый прикоснётся взглядом к прекрасному, это правильно и естественно. А вот позволять себя лапать – совсем другой вопрос, и, как я начинал понимать, она на него давно ответила, ибо после неудавшегося брака и токсичного любовника уже не допускала до себя мужчин. Меня ведь неоднократно предупреждали, что она «не такая»: может восхищать, соблазнять, влюблять, но спать с каждым желающим не станет. Даже «для здоровья»…

Герман носился со своей новообретённой фибулой как дурень с писаной торбой. В наше время бы сказали: как мажор с новой сумочкой от Gucci, но смысл примерно тот же. Ему не нужны были ни вино, ни еда, ни компания. Мы также старались не слишком напрягать нашего великана, довольно и того, с каким героизмом он дрался за эту фибулу на арене.

– Уверен, что завтра весь интернет будет забит видео с нашими подвигами в Анапе.

– Не переживайте, Александр, наш директор с большим пиететом относится к имиджу музея. Люди быстро забудут о том, что видели, а толпа всегда найдёт новых героев. Например, каких-нибудь смешных котиков или дерущихся из-за печенек енотов…

Не знаю, возможно, Светлана была права. Если народ и снимал своё видео, то это ещё не факт, что оно будет выложено и, самое главное, начнёт пользоваться успехом. Любой двухлетний малыш, подкрадывающийся к спящему папе с ёршиком для унитаза, явно соберёт куда больше просмотров, чем так называемые «гладиаторские бои» в приморском городке. Не стоит париться раньше времени.

Потом ещё Диня в момент протрезвления прочёл мне целую лекцию о правилах и традициях конкуренции между греческими полисами. С его точки зрения, допустим, музей-квартира Пушкина в Москве не воюет с музеем Пушкина в Санкт-Петербурге, а ещё есть музей в Царском Селе или в Болдино и Михайловском. У того же Сергея Есенина чуть меньше: четыре культовых музея по стране. Смысл им между собой бодаться?

Или вот музей Велимира Хлебникова один, и у Ильи Репина один, а у Карла Брюллова вообще ни одного. За что им бороться, кроме грандов от государства и пожертвований от олигархата? А вот греческие музеи по Чёрному морю традиционно продолжают всю ту же борьбу за влияние, как древние греки из колоний-поселений.

Так принято. Не надо никого судить. Сегодня мы забрали редкую вещицу, которую они у нас фактически украли, но завтра они опять свистнут что-нибудь в музее Феодосии или Керчи. Обычное дело, всерьёз никто не обижается, в суд не подаёт, греки вообще своеобразный народец – никогда не гнушались ни обманом, ни нарушением слова, а уж в плане торговли обманывали варваров направо и налево.

– Что ты хочешь, бро? Да сами эллинские боги были сплошь маньяки и извращенцы!

Насиловать сестёр, изменять супругам по поводу и без, спать со своими же детьми, подставлять героев, удовлетворять себя всеми преступными средствами – всё норм! А ты упрекаешь меня за то, что я пью?!

– Ну ты же не бог.

– П-щему? Пусть самый и… и эт… младший, но глянь на м-ня, чем я те не… ни… ик!

– Диня, тебе достаточно, – я попытался отобрать у него амфору, и он вдруг безропотно отдал мне её, тихо попросив отвести его баиньки.

Вот, несмотря на устоявшийся алкоголизм, человек всё-таки знает, когда ему хватит, и не творит хрень. Это хорошее качество, достойное уважения. Я подхватил его за плечи и отвёл в свою комнату, уложив на кровать. По-моему, он уснул, ещё когда мы шли, то есть храпел на ходу. Потом я вернулся в сад, остальные ещё не расходились.

Светлана присела ко мне на колени, обняла за шею, прижимаясь упругой грудью, и также попросила несудить товарища строго. По её словам, Денисыч был глубоко несчастен. Отец принадлежал к самым верхам правящей партии, а мама, наоборот, была самой обычной женщиной, на которую упал сластолюбивый взгляд начальства. В результате мальчик вообще не знал матери. Никогда.

Папаша из жалости устроил его дегустатором на винный завод в Абрау, там он и спился уже окончательно. Женился поздно, жена то ли гуляла, то ли не предохранялась, но нарожала ему порядка двадцати детей. Всё кончилось тем, что Денисыч сбежал. Скитался, бомжевал, выступал на передачах типа «Большой стирки», но в конце концов был замечен и принят в штат «Херсонеса». Откуда эта пьянь знает столько языков – вопрос открытый до сих пор…