Этот приказ я действительно прекрасно помнил. И как составлял его, под свои и Соколовского шуточки и прибауточки. Как запомнил и точное число его подписания.

Похоже, что я попал прямо в точку. Лицо у Тихоновского, кажется, побледнело ещё больше (хотя куда уж больше, итак, практически как снег), он раскрыл было рот, но так ничего и не сказал мне в ответ. В ответ раздался лишь какой -то скрип.

Я помолчал минуты две. Затем вновь поднял взгляд на полковника чётко и размерено спросил его:

— Ну я жду ваших объяснений и разъяснений, товарищ полковник. Что подвигнуло вас на оскорбления подобного рода? Вы вообще в своём уме сейчас? Или вы переборщили, отмечая присвоение вам очередного звания? И награждение орденом? Вы часом не пьяны полковник?

— Товарищ генерал — полковник, произнёс каким -то свистящим шепотом Тихоновский, я вообще не пью. Не употребляю алкоголь. Ни грамма!

— Да? Странно? А когда я вошёл сюда мне показалось, что вы совершенно пьяны! — произнеся это я покачал головой и усмехнулся, — но если вы не пьёте, как вы говорите ни грамма, то пожалуй, что правильно делаете. Если вы способны на такое будучи трезвым, то представляю, что вы можете вытворять, будучи под шофе. У вас имеется семья?

— Имеется. Жена и двое детей.

— И вы вот так орёте на свою жену? Обзываете её проституткой и шлюхой если она хотя бы чуть — чуть переборщит с макияжем? Или, к примеру чуть сильнее чем надо побрызгается духами? Вы очень ревнивы Тихоновский? Вы ревнуете свою жену к посторонним мужчинам?

Тихоновский сильно и заметно дёрнулся. Я понял, что попал в самую точку. Ревнив, ревнив, товарищ полковник. А себе наверняка позволяет очень и очень многое. А вот жену непрерывно ревнует. Шага ей ступить не даёт без постоянного и жёсткого контроля.

— Я считаю, что во всём должен быть порядок, и в семейных отношениях тоже, — тихо произнёс, почти прошептал Тихоновский.

— Порядок? Я тоже за порядок. Куда же без него? Только зачем так и таким образом оскорблять и причём такими грязными словами молодую девушку? Безо всяких оснований заметьте!

Я вплотную подошёл к Тихоновскому и пристально посмотрел ему в глаза. Он сразу же вперил в меня свой безо всякого преувеличений свирепый взгляд. Надо же не боится вести себя подобным образом с командующим фронтом! Рисковый, очень рисковый мужик! И мнения о себе действительно очень и очень высокого. Но я тоже как говорят не пальцем деланный! Выдерживал взгляды Сталина и Жукова! А до них Тихоновскому ещё очень и очень далеко! Хотя он и пыжится изо всех сил. Вообразил о себе много ты, товарищ полковник!

— Ну, я жду, — поторопил я полковника, не сводя с него взгляд.

На щеках Тихоновского набухли желваки. Он закашлялся и отвёл свой взгляд в сторону.

— Вы мне объясните всё то, что произошло здесь?

— Я не знал об этом вашем приказе, товарищ генерал — полковник.

— И?

— Я вошёл в переговорный пункт и увидел макияж на лице товарища сержанта…

— И, что? Положим, что даже сержант Четович нанесла этот самый макияж совершенно незаконно. Это разве основание оскорблять её подобными словами? Молодую девушку! Сержанта! Вы вели себя как распоясавшийся хам, полковник! Командир Красной Армии никогда, я подчёркиваю это, никогда не должен вести себя подобным образом! А вы мало, что командир. Вы орденоносец! Почти Герой Советского Союза! Вы награждены высшим орденом нашей страны! И что я вижу? Орденоносца — хама? То есть, когда будут призывать брать с вас пример во всём, то и вот это ваше безобразное поведение, так же должно будет служить образцом для поведения для миллионов людей?

Желваки на щеках Тихоновского набухли ещё сильнее. У меня вдруг возникло ощущение, что он с трудом сдерживает своё жгучее желание бросится на меня с кулаками.

— Психопат, — вдруг подумалось мне, — умный, чертовски талантливый, но психопат. Не терпит отказа. Просто не переносит его. Но как всякий психопат очень искусен в маскировке своих негативных качеств. Поэтому и сделал такую карьеру. Тем более есть способности. И, судя по всему, немалые. За счёт них и вылезал всегда. А вот на Марине сорвался. Да-а дилемма. Что же с вами делать, товарищ полковник? Вас и здесь, в штабе фронта, оставлять, пожалуй, нельзя, и на танковую бригаду, как вы сами хотите ставить как -то боязно.

— Я не знал об этом вашем приказе, товарищ командующий фронтом, выдавил наконец из себя Тихоновский.

— Какая разница, товарищ полковник, знали или вы не знали о нём! Вы в любом случае должны уважительно относится к женщине. А крыть её подобными словами, которые я только, что услышал. А у вас этого уважения похоже… Скажите Тихоновский вы к своей жене и матери точно так же относитесь? И если они чем -то, по вашему мнению провинятся перед вами, то крестите их точно так же?

Не дожидаясь ответа, я произнёс:

— Полковник Тихоновский! Как старший по званию приказываю вам, немедленно извинится перед сержантом Четович!

Тихоновского будто кнутом ударили. Он вздрогнул, поднял свою опущенную голову (он опустил её, не выдержав «поединка взглядов») и я прочёл выступившее на его лице самое настоящее страдание.

— Я не смогу, товарищ командующий, — почти прошептал он.

— Сможете.

— Лучше накажите.

— Ну кто же накажет героя, орденоносца! Так, что извиняйтесь Тихоновский. Не тяните время. Самому же хуже.

Наступила длительная пауза. Наконец Тихоновский как -то сморщился, сморщился будто набрал полный рот хины и произнёс прерывающимся голосом:

— Сержант Четович! Прошу простить меня за недостойное звания советского командира поведение.

Марина в ответ лишь кивнула головой. Я отошёл на пару шагов назад и сказал:

— Знаете, а мне кажется, что дело совсем не в незнании вами моего приказа. А в том, что вы оказывали товарищу сержанту знаки внимания, но увы не получили в ответ взаимности. Это вас и бесит. Только ором и хамством вы девушку себе не заполучите. Вам понятно, товарищ полковник?

— Зря вы ему сказали ему эти свои последние слова, — сказала мне Марина после того, как Тихоновский вышел из переговорной комнаты.

— Это почему?

— Такие люди как он, бывают очень злопамятны. И очень опасны.

В ответ я лишь махнул рукой.

— Ну ещё бы он решился мстить комфронта.

— Честно говоря, я сегодня была уверена, что он не удержится и выхватит пистолет. Так он был взбешён.

Сказав это, Марина зябко повела плечами.

— Спасибо тебе — вам, — сказала она.

Закончив переговоры, я вернулся в свой кабинет. Усевшись за свой стол, я задумался. Подумав, я позвонил Соколовскому и вызвал его к себе. Когда он пришёл в мой кабинет я прямо спросил его:

— Василий Данилович, а какого ты мнения о полковнике Тихоновском? Герман Капитонович вон за него горой стоит. Ни за что не хочет его из своего управления в строевые отдавать. А сам товарищ полковник просится. Хочет танковой бригадой командовать.

Соколовский лишь поморщился в ответ на мой вопрос.

— Смотрю, судя по выражению твоего лица ты жалуешь этого нового орденоносца.

— Не жалую. И жаловать не собираюсь.

— А что так?

— Специалист он, конечно, хороший. Даже очень. Просто прекрасный. Тут как говорится любо — дорого. А как человек говно. Причём полное. Ты уж извини меня, Иван Степанович, за такую характеристику. Но я готов под ней подписаться собственноручно. Как бы Герман Капитонович не раскаялся впоследствии в своей этой симпатии.

— А что так? Что в нём такого плохого?

— Людей он не за что держит. Люди для него так пыль, мусор. И влюблён в самого себя. Очень так почтительно влюблён. Не знаю как ты, но я таким людям не доверяю.

Я задумался. А подумав спросил.

— А специалист говоришь очень хороший?

— Практически бесценный. Но вот с людьми он совсем не считается. И это все его деловые качества полностью перечеркивает. Честно говоря, на мой взгляд этот самый Тихоновский рано или поздно дел наворочает.