— Ну, как же,Евгений Петрович, я могу быть против? Тем более видя в вашем лице такого знаменитого автора! Общению с прессой так же надо уделять время. К сожалению его, этого времени у меня не так много, а свободного и вовсе нет, но тем не менее, я лично очень польщён, что ко мне пожаловали два таких известных автора! Присаживайтесь, товарищи корреспонденты.

Сурков и Петров прошли поближе к моему столу и сели за приставной стол.

— Товарищ командующий,- начал Петров,- я как вы наверное знаете уже был на вашем фронте в самом начале сентября месяца. Тогда наши войска вели наступление и теснили фашистов на Запад. И вот спустя почти полтора месяца я опять здесь. Сейчас ситуация сильно изменилась. Вновь наступают немцы, а наши войска отходят. И я заметил, что очень сильно изменился сам дух, сам настрой наших войск. Я беседовал и с командирами и с рядовыми красноармейцами, поэтому знаю,что говорю.

— И как он изменился, в какую сторону? В худшую или нет? — спросил я его.

Петров задумался. Подумав о покачал головой и произнёс совершенно решительным тоном.

— Нет, не в худшую. Однозначно не в худшую. Я уверен в этот на все сто процентов.

— А от чего же не в худшую? — спросил я,- ведь полтора месяца назад фронт как вы говорите наступал. Хотя на местном уровне, но наступал. Фашисты оборонялись принуждены были рыть окопы, ставить проволочные заграждения, отбивать наши атаки, оставлять нам захваченные деревни, в общем не перелом конечно, но и не отступление. Понятно, что у войск был другой, более боевой дух. И иной командующий заметьте! Тогда фронтом командовал маршал Тимошенко, а теперь я.

— Дело даже не в командующем. И да мы сейчас отступаем, отдаём территорию. Но бойцы и командиры понимают, что каждый километр этой оставленной нами территории даётся немцам с очень большой кровью. Двигаться к Москве им всё труднее и труднее. Они ощущают себя сжатой пружиной. Да! Именно сжатой пружиной! На которую давят и давят с огромной силой. А она всё сжимается и сжимается, чтобы однажды разогнутся, распрямится и ударить! Вот какое ощущение я уловил у бойцов и командиров с которыми беседовал.

— А вы, что ощущаете, Алексей Александрович? — спросил я Суркова, — вы согласны с Евгением Петровичем?

— Совершенно согласен, товарищ командующий фронтом,- ответил мне на мой вопрос Сурков,- люди отступают, спора нет. Но при этом нет ни паники, растерянности нет ничего такого. Да, отступаем, но при этом сжимаем, стискиваем зубы. Видим, как хочет обойти, окружить нас немец и как у него не получается это сделать. Вдохновляет это бойцов. И отношение к вам в войсках хорошее. Уважают вас, товарищ генерал — полковник.

— Это отчего же меня уважают. Небось и смоленских в войсках полно. Их же землю отдавать под немца приходится. Фронт к Москве приближается. Вон, как сказал Евгений Петрович, полтора месяца назад наступали, теснили фашистов, а сейчас всё наоборот. Отступаем. Они нас теснят. За, что же уважать?

— Но этак, товарищ командующий, Евгений говорит всё верно. И отступаем мы- согласен. Но настроение у нас совсем иное. Не то, что в июне или июле,- с упорством в голосе возразил мне Сурков.

Тут я заметил, что Петров достал из планшета блокнот и карандаш и, что -то быстро набрасывает в нём.

— Но всё — таки какое настроение? Нет я вижу, что войска дерутся упорно, контратакуют умело, регулярно запрашиваю сводки политотдела и в курсе происходящего, как вы видите регулярно выезжаю в войска, но всё же хотел узнать по подробнее о том, что чувствуют и думают солдаты и командиры. Тем более, как я понял, вы беседовали с ними буквально сегодня.

Петров оторвался от своих записей и сказал:

Да — отступаем — это верно. Но отступаем как это сказать поточнее — умно. Умно — отступаем, с умом. Бойцы и командиры это понимают. И даже отступают с радостью. Именно так! Понимают, товарищ командующий, что где -то вы немцам западню готовите. Поэтому радуются этому. Видят они, как стараюсь нас окружить немцы, а ничего у них не получается. Что не бежим мы, а отступаем. Мне один сержант сегодня так и сказал.

— Так и сказал. Раньше мы бежали от немцев, а теперь отступаем с умом. Хотя и отдаём свою землю, но с умом, вернём скоро.

— Значит с умом,- протянул я,- что же это приятно слышать. Приятно слышать о том, что смысл действий командования фронтом доходит до личного состава. В этом случае и командовать легче. А так вы всё верно подметили. Мы действительно отходим для того, что бы потом ударить. Ударить и победить. Немцы планировали устроить нам котёл, нам удалось разгадать их планы, причём разгадать своевременно, как вы должны понимать. Теперь мы отходим, сломать их планы. Отступая изматывая, выбиваем у них технику и личный состав. Отходим, чтобы разменять время и территорию на сохранение войск, не дать их окружить наши войска и уничтожить их. Придерживаемся принципа Кутузова. Меняем сдачу Москвы на сохранение армии, а значит России. Нет, Москву мы сдавать не намерены, поскольку она и есть их главная цель. Гитлеру нужны две вещи. Уничтожение наших войск и захват Москвы. Ему нужно на весь мир громогласно объявить о победе над нами. А это он может только захватив Москву. А, чтобы захватить Москву ему надо разгромить наш Западный фронт. Вот мы все, и я в качестве командующего и мой штаб и командиры на местах и красноармейцы пытаемся по мере сил предотвратить эти планы. Сорвать их реализацию. Я очень рад, что личный состав понял это. Красноармеец тем и отличается от солдата Старой, ещё царской армии, что он не автомат, не раб, которого взяли мобилизовали по непонятной какой причине, воевать непонятно с кем, непонятно за что. Вспомните хотя бы Русско — Японскую и Империалистическую войны. Я уж не говорю о других, ещё более ранних. Что простому крестьянину был тот Порт- Артур? Он и названия его не слышал прежде. Не говоря уже о Маньчжурии! Он и названия такого выговорить не мог!

Жил он в своей деревне и дальше уезда и не ездил, редко — редко приезжал в губернский город. А его раз в вагон, и в эту самую Маньчжурию! А в четырнадцатом году, что было? Царь с этим самим кайзером едва ли не родственники! Царица немка! А сербы, кто такие сербы! Простой мужик и не знал кто такие сербы, где они живут Про проливы и Дарданеллы ему и вовсе неведомо было! От земли его на убой посылают! Под немецкие пули и снаряды! Да ещё потом газами начинают травить! И всё непонятно за что и зачем! Вот и восстал солдат в 1917! А там потом он уже и узнал за что и против кого и за, что он воюет. Поэтому м победил в гражданской войне! Изгнал четырнадцать держав, что по нашу душу пришли. Выставил их вон! А потом было двадцать лет советской власти, которая ясно и понятно говорила, что она из себя представляет (тут я понятно несколько лукавил сердцем, но что поделаешь!). Тут уж наши красноармейцы знают и понимают за что. И за кого и с кем и за что они воюют. И говорить об этом, проводить с ним дополнительную разъяснительную работу не требуется!

Произнеся это я откинулся на спинку стула. Меня вдруг пронзила мысль, что в этой реальности Сурков не попадёт в немецкое окружение на КП полка и не напишет свою «землянку». Вот я так изменю ход событий. Про «Марш защитников Москвы» я почему -то не опасался. Был уверен, что в этом варианте истории он всё равно появится. Вот за «Землянку» испугался!

— Вот, товарищ Сурков вы насколько мне известно поэт? — спросил я его.

— Да, — ответил он,- а в чём дело?

— А в том, что на мой взгляд не хватает нам и нашим бойцам этакого лирического вдохновения, как мне кажется. Вот не умею я писать стихи, а то бы написал. Вот представьте себе картину. Сидит в землянке боец. Он замёрз. На улице скоро же выпадет снег! Ему холодно он прижался к печурке, в которой бьётся огонь, думает при этом о своей любимой женщине, жене или невесте, которая сейчас далеко в тылу, а немцы и их огонь близко. И до смерти которую они несут близко. Шага четыре всего, не меньше! Он тоскует по ней. И ему холодно одновременно в землянке, и тепло от её любви, которая не гаснет и греет его. Вот написали бы вы, что -то подобное. Алексей Петрович, ей — Богу!