— Можно?

— Уже вошёл.

— Значит, можно.

Он положил на стол программу.

— Завтра боёв нет.

— Помню.

— Послезавтра жеребьёвка.

Игорь вытер руки.

— Кого хочешь?

Илья присел.

— Если выбирать рационально — Волконского. Бобров неудобен из-за беса. Дубровский значительно сильнее тебя в чистом фехтовании. Столыпин—

— Я не про список.

— А про что?

— Кого ты хочешь мне в соперники?

Илья подумал.

— Самого слабого.

— Очень благородно.

— Благородство удобно обсуждать, когда не твой племянник должен кого-то убить.

Игорь усмехнулся. За окном всё ещё кричали журналисты. Он посмотрел на программу. Восемь фамилий. Чтобы выиграть Турнир, нужно ещё три раза сделать то, что он сделал сегодня. Три человека. И возможно, три беса. Игорь поднял взгляд. Нуня сидел у стены. Корзина была пустой. Но сам бес почему-то снова тёр ладони друг о друга.

— Не отмылось?

Нуня перестал.

— Что?

— Руки.

— Отмылось.

— Тогда зачем трёшь?

Нуня посмотрел на пальцы.

— Привычка.

Игорь никогда раньше такой привычки у него не видел. Но сейчас сил спрашивать не осталось. К полуночи дом наконец затих. У ворот всё ещё оставались несколько журналистов, но даже они перестали кричать. Игорь уснул почти сразу после лекарства, которое дал врач. Нуня не спал. Он сидел на подоконнике. На коленях лежала серебряная монета. Несколько раз за вечер он мыл руки. Сначала внизу. Потом ещё раз у себя. После этого попросил у слуги другой таз и объяснил, что первый плохо моет. Теперь пальцы были чистыми. Но Нуня всё равно время от времени подносил их к лицу. Кровью больше не пахло. И одновременно пахло. Он потёр большой палец об указательный. Посмотрел. Ничего. Провёл языком по коже. Комната исчезла. На секунду. Может быть, меньше. Песок. Не Великая арена. Другой. Светлее. Перед глазами — большая человеческая рука. Старый меч. Человек рядом. Потом ткань. Герб. Два медведя держат огромный меч. Нуня резко отдёрнул руку. Комната вернулась. Игорь спал. За окном горел фонарь. Где-то в стене тихо шевельнулся рабочий бес. Нуня долго сидел неподвижно. Потом взял серебряную монету. Провёл пальцем по краю. Обычно металл был просто холодным. Теперь ощущение оказалось другим. Знакомым. Нуня перевернул монету. Посмотрел на стёртый рисунок.

Снова провёл по краю.

— Чушь, — тихо сказал он.

И спрятал её под рубаху. Ткань натянулась. Нуня нахмурился. Поправил одежду. Она всё равно сидела странно. В животе. В плечах. Он встал, потянул рубаху вниз.

— Кролик.

Посмотрел на спящего Игоря.

— Просто слишком большой.

Объяснение ему понравилось. Почти. Нуня забрался на своё место возле камина и лёг. Через несколько минут снова сел. Достал монету. Долго смотрел на неё. Сегодня он впервые убил другого беса. Сегодня впервые попробовал бесовскую кровь. И сегодня турнирная рубаха, сшитая точно по его размеру всего несколько дней назад, стала ему немного мала. Нуня ещё раз потянул рукав. Он действительно стал длиннее. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы это заметить.

Утром Игоря разбудил не звонок часов, а короткий металлический удар где-то в стене. Он открыл глаза и прислушался. Плечо ныло ровно и терпимо, пока он не попытался приподняться на локте. Тогда боль напомнила о себе сразу во всех местах, которые вчера успел задеть Сутормин. Из соседней комнаты донёсся второй удар, затем голос Ильи. Игорь накинул халат и вышел в коридор. В кабинете дяди уже было светло. У стола рабочий бес вытягивал из телеграфного отсека длинную ленту. Илья принял её и открыл деревянную коробочку с мухами — обычную плату за работу маленького механизма.

Рабочий бес посмотрел на коробку, потом на Илью и поднял два пальца.

— Одну.

Бес подумал, показал три.

— Ты принёс телеграмму из Пскова, а не лично дошёл оттуда.

Тот нехотя опустил два пальца. Илья поймал муху, положил её на край стола. Бес мгновенно схватил добычу, съел и, уже явно довольный условиями службы, побежал обратно к дверце. Игорь смотрел ему вслед. Вчера ради Великого Договора на Великой арене скормили восемь человеческих жизней. Сегодня утреннее сообщение из Пскова обошлось одной мухой. В этом мире многое работало одинаково. Отличался в основном размер того, что требовалось отдать.

— От отца? — спросил он.

Илья уже читал ленту.

— От него.

Он протянул бумагу. Сообщение было коротким. «Самочувствие лучше. Врачи дорогу не разрешают. Хорошо. Теперь не испорть сделанное». Игорь перечитал последнюю фразу. Потом ещё раз.

— Это поздравление?

— Для твоего отца — почти объятия.

— Я так и подумал.

Илья забрал телеграмму и перевернул. На обороте действительно была ещё одна строка, адресованная уже ему. «Первая победа одержана. Открой письмо». Илья не сразу поднялся. Несколько секунд он сидел, положив обе руки на край стола, затем отодвинул кресло и подошёл к старому секретеру. Из нижнего ящика он достал конверт с печатью Остроумовых. Игорь узнал его сразу. Именно этот конверт Фёдор передал ему перед отъездом из Пскова. Тогда в Москву ехали два брата. Олег должен был участвовать в Турнире, Игорь — передать письмо дяде и по возможности не создавать тому лишних проблем. Последний пункт пока выполнялся хуже остальных.

— Почему ты не открыл его раньше?

— Потому что не имел права.

— Отец написал тебе письмо, а ты не имел права его прочитать?

— Это не просто письмо.

Илья положил конверт на стол.

— У Остроумовых есть традиция. Перед каждым Турниром глава Рода передаёт московскому представителю распоряжения на случай первой победы. Открывать их раньше нельзя.

— Почему?

— Потому что тогда последние сто лет мы читали бы много совершенно бесполезных распоряжений.

Игорь посмотрел на печать.

— Их ни разу не открывали?

— Четыре Турнира подряд письма возвращались в Псков запечатанными.

Илья провёл большим пальцем по красному воску.

— Это первое, которое дошло до этой части инструкции.

Печать треснула. Игорь заметил дату на конверте. Письмо было написано ещё до их отъезда. До смерти Олега.

Большая часть письма была удивительно скучной. Игорь ожидал чего угодно: наставлений победителю, семейных тайн, возможно, даже какого-нибудь торжественного обращения человека, который впервые за сто лет сумел вернуть Остроумовым победу. Вместо этого Фёдор писал о долгах, предприятиях, аренде бесов, переговорах с банками и людях, которым следовало отправить телеграммы в первые двадцать четыре часа после перераспределения. В дверь снова постучали из стены. Рабочий бес появился с новой телеграфной лентой, на этот раз заметно короче. Илья прочитал сообщение и нахмурился.

— Что?

— Управляющий лесопилкой спрашивает, запускать ли второй цех.

— А можно?

— Пока нет.

— Но бесы уже наши.

— В Реестре — да. В лесопилке — ещё нет.

Илья положил ленту рядом с письмом. Великий Реестр менял владельца мгновенно. Физически от этого ничего не происходило. Рабочий бес, вчера принадлежавший Суторминым и сидевший внутри фабричного пресса где-нибудь в Туле, сегодня принадлежал Остроумовым, но продолжал сидеть в том же прессе. Прежний владелец обязан был остановить механизм, закрыть кормовой отсек, составить опись и передать беса новому хозяину. Иногда это занимало несколько часов. Иногда — недели. Победа на арене делала Остроумовых богаче за секунду. Хозяйству требовалось куда больше времени, чтобы это заметить. Илья продолжил читать.

— Водяные насосы — в первую очередь. Потом лесопилка. Потом кузница и мельница. Московское освещение не восстанавливать до закрытия долгов.

Игорь усмехнулся.

— Даже после победы отец не разрешает зажечь нам ещё две лампы.

— Именно поэтому у нас ещё есть дом, в котором эти лампы можно зажечь.

Дальше шли фамилии кредиторов. С одним следовало рассчитаться немедленно, второго просить о переносе платежа, третьему ничего не отдавать до личной встречи Ильи. Были указаны заводы, где выгоднее оставить полученных бесов и брать плату за их работу, вместо того чтобы перевозить в Псков. Отдельно Фёдор перечислил несколько Родов, с которыми после первой победы можно было осторожно возобновить переговоры. Игорь слушал, пока наконец не понял, что именно беспокоит его с самого начала. Фёдор нигде не написал имени Олега. В этом не было необходимости.