Поднимаю голову и ловлю его взгляд — Клара любила эти глаза небесного цвета, мне же, вроде как, наплевать. Поражает, как быстро Кирилл отворачивается, будто ему время от времени становится противно на меня смотреть. Молча обходит и ждёт, пока я покину помещение. Мне не по себе, теперь я не отрываю взгляд от его спины и не двигаюсь с места.

— Пока ты не портишь мне жизнь, тебе нечего бояться, — наконец произносит Кирилл, и я медленно протискиваюсь мимо него и ухожу к себе.

Мне грустно и страшно — теперь я понимаю, что что-то ощущаю. Хочется зарыться головой в песок, поэтому я ложусь на жёсткую узкую кровать у себя в комнате и накрываюсь сменной блузкой из сумки — импровизированное одеяло, неожиданно дарящее чувство покоя.

Что-то, напоминающее скуку, тоже присутствует. Интересно, как ощущаются эмоции у живых людей? Понятное дело, что у меня другое представление о реальности, поскольку глаза, уши и нос чувствуют всё по-другому. Точнее, перерабатывают сигналы, информацию. Во мне есть базовые знания по основным наукам, поэтому я прекрасно знаю о рецепции и всëм прочем. Необразованным робота точно не назовëшь. Единственное, я слишком смутно представляю себе школьный курс истории. Связано ли это с тем, что Клара ненавидела этот предмет? И именно поэтому в меня загрузили обрывки информации?

Зато я знаю кучу всего об искусстве. Эти тошнотные картины маслом, оно и понятно. Если кто-то ожидал, что робот покорно побежит за кисточкой и понесëтся калякать, придётся его разочаровать. Думаю, я бы нарисовала математически выверенный шедевр, но… нет ощущения надобности. Трудно подобрать слова. Была бы живой, просто произнесла бы, что не хочу, рисование не моё. Но может ли робот не хотеть рисовать, если его прообраз был художником?

Размышляю на подобные высокие темы ещё минут двадцать, пока не ощущаю, что впадаю в состояние гибернации. Если доппельгангер долго бездействует, он засыпает, как и люди. С той лишь разницей, что мы не видим снов, а это состояние длится до тех пор, пока нас не потревожат либо не пройдут сутки. Мысли становятся более ватными, ощущение тепла на веках, странная нега и комфорт — умеют же скопировать всё у людей. Хотя у них наверняка всё ощущается по-другому… поворачиваюсь на бок и слишком быстро проваливаюсь в состояние молочных рек и кисельных берегов. Не знала, что спать приятно даже роботам, буду делать это почаще.

Незаметно пролетели две достаточно однообразные недели. С Кириллом мы даже практически не пересекались. Время от времени он оставлял мне посуду для мытья, но всё остальное по дому намного эффективнее меня делал сам. Никто, кроме Лёши, к нему не заходил, дни он просиживал на работе, а вечером быстро проваливался в сон. По выходным родителей он не навещал, и у меня закрались мысли касаемо их необычных взаимоотношений — ведь он даже не отвечал на их звонки, которые я пару раз краем глаза замечала.

Но по-прежнему никаких воспоминаний о Кларе. А со мной до сих пор никто не связался ни из научного центра, ни из семьи Клары. Откуда мне знать, каково быть ею?

И вот я стою перед зеркалом в ванной и чищу… нет, не зубы, а просто кожу — лицо, шея, зона декольте, руки. Потому что через полчаса нам с Кириллом выезжать на свадьбу. Не уверена, что хоть кому-то на этой свадьбе нужна жалкая копия разбившегося оригинала, но мы едем из-за той половины людей, которые всё ещё считают Клару живой.

Мне даже дали красивое кремовое платье чуть ниже колена и лёгкий плащ из гардероба нашей отошедшей в мир иной любимицы.

— Плюсы быть мной — кожу и волосы не теряю, седеть не начну. — Верчусь перед зеркалом и даже показываю себе язык вот, получи, Клара! — А у вас, людей, одних штаммов гриппа хватит на уничтожение целого Марса. За нами будущее.

Закрепляю две прядки своего каре маленькой заколкой на затылке — простенько, но очень элегантно. Кремовые туфли под цвет платью мне тоже удалось достать, закрепляю ремешки и думаю, что же взять вместо клатча. Но, с другой стороны, у меня и вещей нет — ни телефона, ни денег, ни ключей. Я же сама вещь, оно мне не требуется.

Издаю короткий смешок, последний раз поправляю волосы и выхожу в прихожую.

Постараюсь даже забыть о существовании этого носа-картошки. И почему тот факт, что меня раздражает собственный нос, такой забавный?

Кирилл в недоумении оглядывает меня, он уже стоит у порога перед открытой дверью.

— Знаешь, мне не больно на тебя смотреть. И никогда не было, — неожиданно произносит он. — Ты не напоминаешь её. Внешним видом — да, только у неё постоянно вскакивал прыщ на щеке, а у тебя нет. Ты больше похожа на близнеца с абсолютно другими повадками. Они так и не смогли сделать робота с её эмоциями.

Он такой спокойный, говорит сам как робот, ни малейшего проявления чувств. Если бы я могла краснеть, то уже спалила бы свою неловкость. Что отвечать-то?

— Ну… я и не она. Я даже не помню, как она красится, поэтому использовала только её тушь.

На самом деле мне слишком понравилось своё лицо в зеркале — ну кроме носа, само собой, — и я решила не портить такую красоту косметикой.

— Ладно, сильно опаздывать неприлично.

Это мой первый выход из дома с момента рождения — тоже хорошая шутка, которая и не смешная вовсе, если вдуматься.

На улице яркое солнце, сразу напомнившее то видео с моря, где небо отражается в водной глади, а волны бьются о камни и наши ноги. Вот там я бы очень хотела побывать до того, как меня утилизируют. В конце концов, а как же глаза цвета океана и шум прибоя?

Ну а в московских широтах осень окончательно вступила в свои права: несмотря на солнце, воздух ощущается прохладным, а большинство листвы уже облетело.

Мы садимся в эконом-такси, я ощущаю всю прелесть тесного салона и бензинового душка в воздухе. Интересно, догадывается ли усатый дядька за рулём о том, что везёт кучку железа, силикона и проводов? Я же даже по весу не отличаюсь от обычной девушки, интересно.

Едем в полном молчании, Кирилл напряжён и принципиально смотрит в своё окно, лишь бы не пересекаться со мной взглядом. Водитель улыбается мне в зеркало заднего вида, и я неловко ухмыляюсь в ответ.

Мимо проносятся бесчисленные улицы — сначала я успела мельком рассмотреть Кузьминки, а затем мы полетели в незнакомые места на запад Москвы, и я была потрясена, когда машина проезжала мимо центра.

— Кремль… — Он ещё необъятнее, чем можно представить. Эта красная кладка, пол из булыжников.

Таксист на мои восхищения никак не реагирует — не приказано, да и подумал, наверняка, что перед ним приезжая из какой-нибудь совсем захолустной деревни.

А вот мы опять далеко от центра. Машина останавливается около гигантской утеплённой летней веранды, сегодня переоборудованной под место проведения высококлассной свадьбы.

Общее впечатление от путешествия по Москве: спальные районы вроде наших Кузьминок чередуются с пафосными зданиями стиля позапрошлого века, надо будет на досуге ознакомиться с историей столицы чуточку подробнее. А так предстоящее мероприятие важнее, забываю про поездку и концентрируюсь на нëм.

Повсюду снуют люди, мужчины — в чёрных костюмах, как у Кирилла, женщины — кто в чëм. Глаза разбегаются, настолько вокруг много голосов и лиц.

— А вдруг будет кто-то знакомый, кого Клара знала, а я нет? Мои создатели, видишь ли, поскупились на информацию. — Я дёргаю за рукав Кирилла. Тот проводит рукой по идеально зачëсанным волосам и задумывается.

— Клара умела быть стервой, когда это необходимо, — произносит он, помогая мне снять плащ. — Полагаю, нет ничего зазорного в том, чтобы сделать вид, что ты просто кого-то не заметила, потому что думаешь только о себе.

— Ну, как скажешь. — Пожимаю плечами и уже собираюсь отправиться искать родителей — уж Николая Ивановича я узнаю из тысячи по одному только смеху, — как внезапно твёрдая рука Кирилла сжимается на моей ладони.

— Только со мной. Глупости мне не нужны.

Молчаливо соглашаюсь, одной мне, в конце концов, ходить несколько боязно. Мы продираемся сквозь толпу пожилых людей, которые даже не смотрят в нашу сторону, и оказываемся у столика на четверых в самом тихом углу веранды.