Выпрямляюсь и продолжаю осмотр. Вот что ещё бросается в глаза — следы конницы. Земля во многих местах взрыта копытами. Причём следы идут не только с фронта, но и с флангов. Понтийская конница обошла каппадокийскую фалангу с боков и ударила в тыл. Защищающиеся были окружены и уничтожены.

И при этом потери понтийской конницы минимальные. Значит, всадники атаковали крайне умело и не лезли в гущу боя. Очень умно. Так действуют опытные командиры, а не дикие варвары. Но что-то меня здесь всё равно смущает.

Присаживаюсь на корточки и внимательно рассматриваю мёртвую лошадь. Нет подков, — надо же. Проверяю других — та же картина. Интересно. Рим тоже не использует настоящих подков — у нас есть только гиппосандалии, железные пластины, которые привязываются к копытам кожаными ремнями. Но даже это даёт преимущество. Лошади с подковами могут проходить большие расстояния по каменистой местности и не стирать копыта в кровь.

Чем дольше иду, тем яснее становится общая картина. Ариарат вывел свою армию навстречу Митридату, надеясь то ли дать бой, то ли хотя бы напугать понтийского царя демонстрацией силы. Но Митридат не испугался. Он атаковал первым, использовал колесницы для прорыва фаланги, а конницу — для охвата с флангов. Каппадокийская армия была разгромлена в течение нескольких часов.

Зачем вообще Ариарат вышел на открытое поле, а не закрылся за стенами города? Полагаю, ему донесли, что враг малочисленен. Иначе просто не могу объяснить такое безрассудство. А что же теперь стало со столицей? Она ведь точно захвачена, иначе бы трупы так не валялись.

Впрочем, осталось совсем недолго, чтобы узнать детали. Внезапно мысль о Мазаке возвращает меня к реальности. Город уже виден впереди — серые башни на фоне снежной вершины Аргея. До него осталось не больше двух километров. Пойду туда и там, скорее всего, встречу Митридата.

А понтийский царь в столице Каппадокии? Практически уверен в этом. Он должен быть здесь. Захват Каппадокии — слишком важный шаг, чтобы поручать его кому-то из генералов. Он наверняка лично присутствовал при разгроме армии Ариарата, а теперь сидит в захваченной столице и решает, что делать с этой страной.

Мысль о Митридате заставляет меня остановиться.

А нужно ли мне вообще идти в Мазаку? Надо ли встречаться с Митридатом? Это вопрос, от ответа на который зависит моя жизнь.

С одной стороны, я — римский сенатор, официальный посланник Сената. Моя задача — разобраться в обстановке на Востоке и доложить в Рим. Не могу ведь вернуться с пустыми руками и сказать в Сенате: «Я дошёл до Каппадокии, увидел, что там понтийцы, и повернул назад». Это будет выглядеть как трусость или глупость. Официально Рим с Понтом не враги. А значит, любые мои оправдания будут выглядеть неубедительно. С другой стороны, Митридат вполне может меня убить или взять в плен. А зачем ему это? Чтобы не болтал лишнего и не говорил об угрозе со стороны Понта. Но будет ли это для него разумным шагом?

Прокручиваю в голове всё, что знаю о Митридате. Он хитёр, умён, не делает глупостей. Убийство римского сенатора, официального посланника, — это однозначно объявление войны. А Митридат, при всём его могуществе, сомневаюсь, что готов к такому конфликту. Ему нужно время, чтобы закрепиться в Каппадокии, подтянуть резервы, договориться с союзниками. Убийство римского посланника спутает ему все карты.

К тому же все знают, что я пошёл в Мазаку. Мой маршрут зафиксирован на римском посту у Киликийских ворот. Проводники вернутся в Тарс и расскажут, что сенатор Сулла Корнелий отправился в Мазаку один. Если я не вернусь, Сенат начнёт расследование и практически наверняка объявит войну Понту. Не потому, что меня любят. А потому что убийство государственных деятелей такого ранга варварам никогда не прощают. Это закон.

Вспоминаю, как в прошлой жизни читал о подобных случаях. Посол неприкосновенен. Это правило существует тысячи лет. Даже самые дикие народы соблюдают его — потому что иначе никто никогда не сможет вести переговоры. А я не только посол, но и сенатор, а значит, считаюсь равным любому царю.

Нет, не верю, что Митридат станет меня убивать. Для него это было бы слишком рискованным шагом. Но может, он попытается меня использовать? Задержать, запугать, купить? Предложить союз? Или просто тянуть время, засыпая меня обещаниями и подарками?

Весьма вероятно. И вот с этим я уже смогу справиться.

Решение принято. Войду в Мазаку и встречусь с Митридатом. Посмотрю ему в глаза, поговорю и выясню, что он за человек. И заодно потребую объяснений за нападение на Каппадокию — союзное Риму государство.

Если меня убьют — что ж, я проснусь в капсуле, и у меня будет ещё один шанс. Эта мысль одновременно пугает и успокаивает. Пугает — потому что я не хочу умирать. Успокаивает — потому что я знаю: смерть здесь не конец.

Но умирать я всё равно не собираюсь.

Подхожу к воротам Мазаки, когда солнце уже клонится к закату. Город встречает меня тишиной. На стенах видны фигуры воинов.

Меня замечают, когда подхожу на расстояние полёта стрелы. Слышу крики на незнакомом языке. Останавливаюсь и по привычке долгих просмотров кинобоевиков, поднимаю руки, показывая, что у меня нет оружия. Меч, правда, у меня на поясе, — но я не касаюсь его.

На стене появляется человек в блестящем шлеме. Он кричит мне на греческом: «Кто ты такой?»

— Сулла Корнелий! — отвечаю как можно увереннее. — Римский сенатор! Я пришёл говорить с царём Митридатом! Открывайте ворота!

На стене воцаряется молчание. Воины переглядываются. Тот, что в блестящем шлеме, явно старший, смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом. Стою и жду. Выгляжу, конечно, необычно даже для этих краёв: римская туника, перепачканная дорожной пылью и трупной слизью, непонятные штаны, какие носили здесь лишь некоторые наёмники. А главное, пришёл совершенно один с той стороны, откуда никто не мог пройти. Ситуация крайне странная. К тому же мой командный тон не позволяет возникнуть даже капле сомнения, что я на самом деле тот, за кого себя выдаю.

Старший отдаёт короткий приказ. Лучники опускают луки. Слышен скрип открытия массивных, обитых железными полосами ворот. Вхожу в город. Совершенно один.

Воины, что встречают меня у ворот, вооружены до зубов. На них чешуйчатые доспехи, явно дорогой работы — такие носят только царские гвардейцы. Шлемы с высокими гребнями, украшенные конскими хвостами. На поясах — короткие мечи в ножнах, в руках — длинные копья с широкими наконечниками. Поверх доспехов — плащи тёмно-синего цвета.

Наконец, их начальник подходит ко мне. Это рослый воин с грубым, обветренным лицом. Он смотрит на меня с трудно скрываемым удивлением.

— Ты римский сенатор? — спрашивает воин по-гречески с сильным акцентом.

— Да. Сулла Корнелий. Я послан Сенатом для переговоров с царём Каппадокии. Но, судя по тому, что я вижу, царя здесь больше нет.

Начальник стражи колеблется, явно не понимая, как реагировать.

— Следуй за мной, — говорит он. — Я провожу тебя во дворец.

Иду в окружении отряда воинов по пустым улицам Мазаки. Город производит странное впечатление. Дома здесь в основном двухэтажные, построенные из серого камня, добытого тут же, в горах. Окон мало, и все они закрыты деревянными ставнями.

Смотрю по сторонам и пытаюсь понять, что здесь произошло. Город явно не брали штурмом — на стенах нет следов боя, ворота целы, дома не сожжены. Значит, жители сдались сами. Они открыли ворота и впустили понтийцев. Интересно, а зачем тогда гвардейцев поставили охранять стены?

А что так мало людей? Попрятались по домам или их угнали в рабство? Мы проходим мимо рынка. Многие прилавки брошены, где-то валяются товары, битая посуда, рассыпанное зерно.

Постепенно приближаемся к дворцу. Он стоит в центре города, на небольшом возвышении. Правда, назвать его дворцом сложно. Это скорее крепость, чем дворец. Массивные каменные стены, узкие окна-бойницы, тяжёлые ворота с надвратной башней. Он построен так, чтобы выдерживать осады. Но сейчас ворота открыты, и у входа стоят понтийские гвардейцы.