Внутри закипает глухое раздражение. Опять. Опять эти дурацкие разговоры. Опять этот страх в глазах простых людей. Сколько раз я уже это видел? В Риме, когда легионеры шептались за моей спиной, что я любимец Марса. В Сенате, когда патриции косились на меня с опаской, не понимая, откуда у Корнелия такие способности. Теперь здесь, в глухой Каппадокии, простые проводники будут рассказывать обо мне небылицы.

Ещё немного, и моим именем начнут пугать детей: «Ешь кашу, а то придёт Сулла Корнелий и заберёт тебя в свой страшный римский дом». От этой мысли я неожиданно зло усмехаюсь.

А, к дьяволу всё! Надоело постоянно притворяться и думать, что скажут другие. Я не в Риме. Здесь один, среди мёртвых, на краю мира. Тут можно просто быть собой.

Делаю глубокий вдох. Воздух наполнен смрадом разложения, но моё тело воспринимает его как-то странно. Понимаю, что запах есть. Осознаю его — тяжёлый, сладковатый, удушливый запах гниющей плоти. Но он не вызывает у меня ни тошноты, ни отвращения. Организм словно перестраивается, адаптируется, отфильтровывает это ощущение. Чувствую запах, но он мне не мешает. Даже самому себе объяснить не могу, как это работает.

Мухи? Они кружат вокруг меня, садятся на тунику, руки, лицо. Но не кусают. Кровососущие вообще меня почему-то не кусают. Может, чуют что-то, чего не чуют обычные люди. Может, просто не воспринимают меня как живое тело. Хотя какая разница? Факт в том, что способен идти через место сражения, и оно мне нипочём.

Но с этим дурацким полем боя, конечно, не очень хорошо вышло. Надо было всё-таки обойти его вместе с проводниками. Не потому, что мне это было трудно. А потому что люди так не делают. Но ведь так не хотелось терять два или три дня, совершать крюк. Лень тащиться по горным тропам, когда можно пройти напрямик. Вот и пошёл, наплевав на то, будет выглядеть со стороны.

«А может надо было попытаться им объяснить?» — спрашиваю себя мысленно.

Но что бы им сказал? Не бойтесь, ребята, меня просто не кусают насекомые, и я не чувствую запаха мертвечины. Как-то звучит даже странно. Вот с Юлиллой в этом плане было хорошо. Перед ней бегал по стенам, ломал кулаком бетон, сгибал железо, даже спал не больше часу — ей хоть бы что. У бывшей было такое огромное самомнение, что, сомневаюсь, даже реальный бог смог бы её впечатлить. А вот с этими ребятами такое бы не прошло.

Отбрасываю мысли. Сделанного не вернёшь. Проводники ушли. Я один. И сейчас меня должно занимать другое.

Снова смотрю на поле боя. Теперь, особо не скрываясь, изучаю все его детали. Каждое тело, каждая рана, каждый обломок оружия рассказывают мне свою историю.

Первое, что бросается в глаза — характер поражения. Трупы лежат хаотично, но в их расположении есть определённая логика. Основная масса тел сконцентрирована в центре поля. Одна армия стояла, другая накатывала на неё волнами. В защите — каппадокийцы. Узнаю их по характерным шлемам с высокими гребнями, круглым щитам с гербом царского дома Ариаратидов. Практически всё поле усеяно их телами.

Останавливаюсь возле тела молодого воина. Он лежит на спине, широко раскинув руки. Его глаза открыты и смотрят в небо. В груди зияет страшная рана — удар копьём, пробивший доспех насквозь. Лицо юноши искажено предсмертным ужасом. Ему было лет семнадцать, не больше. Мальчишка.

Наклоняюсь и рассматриваю его снаряжение. Простая кожаная кираса, усиленная бронзовыми пластинами. Дешёвая работа. Такие доспехи выдают ополченцам, которых набирают в последний момент. Значит, Ариарат собирал всех, кого мог. Он знал, что враг близко, и готовился к битве.

Но противник оказался сильнее.

Иду дальше. Вот тело воина в дорогом чешуйчатом доспехе. Рядом с ним лежит шлем с плюмажем из конского волоса — знак командира. Это был один из военачальников Ариарата. Его убили ударом меча в шею. Кто-то прорубился к нему сквозь строй телохранителей и зарубил лично.

А вот и сами нападавшие.

Останавливаюсь над телом воина в совершенно ином доспехе. Это не каппадокийская работа. Кираса из тёмного железа, усиленная стальными наплечниками. На груди выгравирована голова Медузы — символ, который часто используют наёмники из Греции. Шлем коринфского типа, с характерным Т-образным вырезом для глаз и рта. Оружие — длинное копьё и короткий меч на поясе.

Я переворачиваю тело и рассматриваю его со всех сторон. На щите — изображение звезды и полумесяца — символ понтийской армии. Значит, я был прав. Это понтийцы.

Но не только они.

Чуть дальше лежит тело воина в совершенно ином облачении. На нём нет доспехов — только плотная стёганая куртка и высокие сапоги из мягкой кожи. На голове — остроконечная шапка из войлока. В руке зажат странный меч — длинный, слегка изогнутый, с рукоятью, обмотанной кожаным шнуром. Это не греческое оружие. Похоже на то, чем пользуются восточные народы. Скифы? Массагеты? Или, может быть, сарматы?

Иду дальше и нахожу новые свидетельства. Вот тело воина в доспехе из нашитых на кожу роговых пластин — типичное облачение горцев с Кавказа. Тут труп всадника в чешуйчатой броне и с длинным луком за спиной — армянин или парфянин. Вот воин в полном греческом гоплитском доспехе — наёмник из Афин или Спарты, продавший свой меч понтийскому царю.

Картина вырисовывается ясная. Митридат собрал большую разношёрстную армию. Не просто понтийцев — он нанял воинов со всего Востока. Греки, скифы, кавказцы, армяне, парфяне — все они шли под его знамёнами. И это ещё не все. Наверняка были и другие, чьих тел я здесь не вижу.

Выпрямляюсь и оглядываю поле боя свежим взглядом. Стараюсь увидеть картину в целом. Как располагались войска? Как они двигались? Кто атаковал первым?

Судя по расположению трупов, битва началась на рассвете. Понтийцы ударили с востока — солнце светило им в спину и слепило каппадокийцев. Это старая военная хитрость, но она сработала. Каппадокийская армия была построена в традиционную фалангу — плотные ряды копейщиков, прикрытых щитами. Но фаланга хороша только тогда, когда она держит строй. Если враг прорывает или обходит её — начинается резня.

И понтийцы прорвали фалангу. Вижу это по характеру ран. У каппадокийцев, лежащих в первых рядах, раны в основном спереди — колотые удары копьями, пробитые щиты. Это значит, что они держали строй и умерли как солдаты. Но дальше, в глубине поля, картина меняется. Здесь трупы лежат в беспорядке. Раны — на спинах и затылках. Это значит, что каппадокийцы побежали, а понтийцы рубили их сзади.

Но самое интересное вижу чуть дальше. На краю поля возле небольшой рощицы лежат трупы в особенно неестественных позах. У некоторых отрублены руки и ноги. У других — размозжены головы. Характер ран говорит, что их наносили не мечами и не копьями. Подхожу ближе и вижу обломки серпоносных колесниц. Вот они, знаменитые боевые колесницы Востока. Я слышал о них, но вижу впервые — двухколёсные повозки, запряжённые четвёркой лошадей. На колёсах укреплены длинные, остро отточенные лезвия. Если такая штуковина несётся сквозь строй пехоты, то она косит людей словно траву. Лезвия отрубают части тела, а сами лошади вдобавок топчут упавших. Страшное оружие, — настоящие средневековые танки, только не на дизеле.

Наклоняюсь и рассматриваю обломки. Деревянная рама разбита в щепки. Лезвия погнуты и покрыты засохшей кровью. Рядом лежит тело возничего — он был убит стрелой в горло ещё до того, как колесница разбилась. Сама колесница, судя по всему, врезалась в строй каппадокийцев на полном скаку, прошла сквозь первые ряды, а потом перевернулась, когда лошади споткнулись о груду тел.

Неприятное открытие. Представляю, какой ужас охватил каппадокийских ополченцев, когда на них понеслись эти машины смерти. Неудивительно, что они побежали. Против такого оружия необходима особая тактика. Нужны лучники для расстреливания лошадей издалека, заграждения из кольев, дисциплина, чтобы не сломать строй при виде несущихся на тебя колесниц. Много чего надо.

И ничего из этого у каппадокийцев не было.