— Я клянусь что верну тебе каждую копеечку, — тихо начинаю я, перебивая возмущение матери, не видя ничего, кроме ненавистного лица бабушки, — Клянусь отдам тебе с процентами, чтобы больше никогда не слышать твоих слов. Чтобы больше никогда не быть у тебя в долгу. Даю тебе клятву, что никогда больше не попрошу у тебя ничего. Ты мне омерзительна!

— Неблагодарное создание! — вскрикивает женщина.

На секунду я замираю на месте, оглушенная. Почему-то в левом ухе начинает непонятно звенеть, а щеку точно лизнуло пламя. Тупая боль вынуждает вздрогнуть и сделать шаг назад. Подношу руки к поврежденной части лица и смотрю на бабушку. Почему в ней столько ярости? Откуда это? Я не узнаю её. Совсем.

Мама подбегает ко мне, прикладывает лёд к щеке, что-то быстро говорит, но я не слышу слов. Только чувствую холод. И лёгкое покалывание там, где кожа успела вспыхнуть.

Но боли я не чувствую. По крайней мере, физической.

Внутри разверзлась бездна. Я будто чувствую всё — и одновременно ничего. Щёку жжёт. В желудке пустота. А на сердце — тяжесть, которая не проходит. Бабушка ударила меня. Она подняла на меня руку. Та, которая рассказывала мне сказки о принцах перед сном. Та, которая обещала всегда быть рядом. Она. Меня. Ударила.

Откуда эта дикая боль — снаружи и внутри? Откуда эти солёные слёзы, которые щиплют щёку и почему-то напоминают кровь? Я смотрю на неё и не вижу её. Передо мной стоит незнакомая женщина. Не моя бабушка. Моя бабушка осталась где-то в детстве, в другой жизни, в другой комнате, где пахло чаем и выпечкой. А эта — чужая. И, кажется, она меня тоже не узнаёт. Потому что по-настоящему близких не бьют. По-настоящему близкие не умеют так смотреть.

А она смотрит. И в этом взгляде нет ничего — ни раскаяния, ни сомнения, ни любви. Только ярость, которая переживёт нас обеих.

Отталкиваю руки матери. Мне нужен воздух. В груди настоящий пожар. Хочу кислород, хочу перенасытиться им. Мне отчаянно его не хватает. Почувствовать головокружительные эмоции. Отвлечься от проблем.

Вы когда-нибудь испытывали животный страх? Не тот, что подкрадывается перед экзаменом или важным разговором. А тот, что живёт в теле. Когда ты чувствуешь себя загнанным зверем в ловушке и не можешь ни думать, ни дышать, ни двигаться.

Обычно так бывает в больницах — когда врач произносит диагноз и делает паузу перед тем, как продолжить. Или когда близкого человека увозят в операционную, а ты остаёшься в коридоре с пластиковым стаканчиком и не знаешь, куда деть руки.

В такие моменты ты не контролируешь ничего. А неизвестность сводит с ума сильнее самой боли. Ты убеждаешь себя: всё хорошо, всё будет хорошо, — но сердце уже знает. Оно всегда знает первым. И пока мозг пытается оставаться холодным, сердце плавится. Медленно, изнутри, в собственной тревоге.

Именно так я себя и чувствую. Запертой в клетке собственных страхов — только клетка эта без стен и без замка, а выйти всё равно нельзя. Я ничего не знаю о Жене. Ничего. Она как сквозь землю провалилась: не звонит, не пишет, не выходит на связь. Затерялась в огромном городе, будто его и не было никогда.

Последний раз она заходила вчера, когда меня не было дома. Я к тому моменту искала её по всему городу — обзвонила всех, кого могла, дошла до мест, о которых даже не думала. Она задержалась минут на десять. Мама потом сказала, что Женя была напряжённой, будто сжатой пружиной. Но ничего не рассказала. Просто ушла — и снова исчезла.

Где она сейчас? Всё ли с ней в порядке? Или Колесников уже добрался до неё?

Неизвестность убивает. Отчаявшись я даже хотела обратиться к Игорю, дабы привлечь к делу правоохранительные органы. Но против таких людей как Колесников не выйдет никто. И это вдвойне страшно. Я пыталась дозвониться до Алекса (хотя испытывала непрерывное смущение), но безуспешно. Единственное чего я добилась, так это перехода на голосовую почту. После той ночи он исчез.

Я помню, как проснулась в его номере совершенно голая и с болью по всему телу. Особенно было болезненно ходить, но я героически справилась с этой задачей и весь день бегала по всему городу, ища Женю. Мне пришлось побывать у нее дома, расспросить её соседей, отправиться на работу, пообщаться с сотрудниками, но все безуспешно. Была мысль найти этого Станислава, но я так и не смогла воплотить это. Этот мужчина был сплошной загадкой и найти его не представлялось возможным.

Срок данный Колесниковым истекает сегодня. Я не смогла найти Женю и не смогла ее предупредить или предпринять хоть что-нибудь. Очень надеюсь, что она последовала моему совету и просто уехала за границу, пока могла. Иначе, в противном случае, мне остаётся только молиться.

На работе я так и не смогла избавиться от этого волнения за сестру. Оно сидело где-то под рёбрами, тянуло, ныло, не давало дышать. Поэтому я почти не выходила в зал — торчала на кухне, среди кастрюль и пара, делая вид, что помогаю, хотя на самом деле просто пряталась. Меня лихорадило. По-настоящему: зуб на зуб не попадал, пальцы дрожали, и я то и дело прятала руки в карманы, чтобы никто не заметил. Влад крутился рядом, как встревоженный пёс, — заглядывал в глаза, что-то спрашивал, пытался поймать за локоть. А я не могла. Не могла смотреть ему в лицо. Не то чтобы говорить.

После случившегося с Алексом я вообще не могла смотреть на Влада. Потому что то, что по идее принадлежало ему — должно было принадлежать ему, — я отдала другому. Мужчине, на которого повелась, как последняя дура. Как девчонка, которая впервые в жизни увидела что-то опасное и решила, что сможет с этим справиться. Интересно, какая я по счёту в его списке покорённых? Двадцатая? Сотая? Хочется верить, что из всех его пассий я продержалась дольше всех. Хотя бы в этом быть первой. Хотя бы в чём-то. А вообще — хочется забыть. Просто вычеркнуть этот кусок и жить дальше, как будто ничего не было.

После того как вчера я проснулась совершенно одна — в пустой постели, в чужом номере, с головной болью и смутным ощущением, что меня использовали, — у меня вдруг открылись глаза. Резко, больно, как будто кто-то сорвал повязку. Ему было абсолютно плевать. На меня, на то, что я чувствовала, на то, что я отдала. Я была весёлым развлечением. К тому же настолько доверчивым, что подарила ему свою девственность. Чёрт возьми. Как же я была зла на себя. Как же я себя ненавидела в то утро — сидя на краю чужой кровати, глядя на смятые простыни и понимая, что он даже не потрудился оставить записку.

Хотелось волком выть от собственной ошибки. От того, что доверилась не тому. От того, что перепутала хищный блеск в глазах с чем-то настоящим. Но вместо этого я звонила ему. Снова и снова, как одержимая. Потому что мне нужна была помощь для Жени, и я была готова на всё — даже на это. Даже на унижение. Моя гордость не стоила её жизни. Я готова была отдать её всю, до последней капли, лишь бы он взял трубку.

Но Алекс не отвечал.

Он просто исчез. Вновь. Как исчезал всегда, когда становился мне нужен. А может, ему никогда и не было интересно. Может, для него это было просто ещё одно утро, ещё одна девушка, ещё один номер, который он покинет раньше, чем она проснётся.

— Алиса? — Влад мягко поворачивает моё лицо к себе, заглядывая в глаза настолько преданно, что мне хочется влепить себе пощёчину, — Ты выглядишь как призрак, принцесса. Расскажи мне.

— Ты же знаешь, нет ничего, с чем я не смогла бы справиться. — уверяю парня, подстраиваясь под его руки, которые обвили мою талию и прижали к сильному телу; ненужные воспоминания всплыли сами по себе, но я оттолкнула их, буквально вырвала с кожей, — Я лучше пойду, немного выйду и развеюсь. Нет ничего лучше, чем убирать грязные тарелки за нашими богатенькими посетителями.

Деньги решают все. Абсолютно.

За деньги не купишь здоровья? Чушь. Если бы за них невозможно было купить здоровье, то больницы были бы бесплатные. Лекарства бы раздавали на улице без оплаты. Но такого нет. Даже обычные препараты стоят бешенных денег. Все операции делаются за баснословные суммы. И каков отсюда вывод? Деньги очень важны, если вы хотите сохранить своей тело.