Мне определённо нравится здесь находиться. Наверное, именно поэтому я проторчала тут больше получаса, смывая с себя остатки вчерашнего и сегодняшнего дня. Горячая вода явно пошла на пользу: мозг слегка расслабился, плечи опустились, дыхание выровнялось. Боль никуда не ушла — она просто притупилась, спряталась куда-то на второй план, как зверь, который решил отдохнуть, но не собирается уходить насовсем. Однако ходить легче. Прихрамывая, но легче. И это, пожалуй, лучшее, что случилось со мной за последние сутки.

С опаской выхожу из своего стратегического укрытия, под звуки урчания голодного желудка. Не заметив никого, смело вышагиваю на кухню, морщась от каждого движения. И тут же замираю как вкопанная, заметив Алекса, пьющего обыкновенную воду. Он так же на секунду напрягается, точно не привыкший к чужому присутствию, но быстро расслабляется. Я не должна показывать ему страха. Нельзя этого делать. Сожрёт и не подавится.

— Ты выглядишь удивленной. — первым начинает он, пристально следя за тем, как я пытаюсь изображать гордую и независимую, пока подхожу к холодильнику, чтобы найти хоть что-нибудь полезное или хотя бы съедобное.

— Думала, ты пьёшь только кровь девственниц. — пожимаю плечами, слыша тихий смешок, и, прежде чем получить комментарий по поводу девственниц, добавляю возмущенно: — У тебя пустой холодильник. — стараюсь не смотреть на него. Совсем. Делаю вид, что меня невероятно интересует содержимое полок — а интереса там ровно на три банки. Пустые полки, гулкий холод, и это невероятно, нелепо, невозможно для человека, который, судя по квартире, может позволить себе целый ресторан с собой.

— В основном, я питаюсь в ресторанах. — отвечает он ровно, без единой нотки оправдания.

— Какое расточительство! —восклицаю я, и в голосе моём столько фальшивого ужаса, что даже я сама себе верю, — Ну ничего, дорогой муж, теперь у тебя есть я. Я буду следить за нашим общим бюджетом и за тем, чтобы холодильник был всегда полон. — захлопываю дверцу громче, чем следовало, и выпрямляюсь. Смотрю куда угодно: на стену, на окно, на потолок, на что угодно, только не на мужчину перед собой. Потому что чувствую, как его взгляд обжигает мне лицо. Как он проходит по щеке, по шее, по губам, не оставляя ни единого сантиметра кожи нетронутым, — Обязательное условие: у нас всегда должны быть овощи, сыр Фета, несколько банок солёных огурцов и маслин без косточек. Без остального, думаю, я проживу один день. Когда придёт твой повар я обговорю с ним это все, не волнуйся. Надеюсь ты не думаешь, что я буду готовить? — прижимаю руки к груди, изображая оскорблённую до глубины души женщину, — Я девушка занятая, и выходила замуж не для того, чтобы стоять на кухне и готовить круглые сутки. В конце концов, у меня есть работа и...

— Ты уволишься завтра же. — прерывает меня так спокойно, так буднично, будто говорит о погоде, и от этого будничного тона весь мой запал растворяется, как сахар в кипятке.

— Нет! Это моя работа, чёрт возьми!

— Моя жена не будет работать официанткой.

— Знаешь, — впервые заглядываю ему в глаза и едва удерживаюсь от желания отвести взгляд, — Я порой бываю очень упрямой.

— А я очень настойчивым. — парирует он легко, и взгляд его становится тяжёлым, давящим, пригвождающим к месту, как гвоздь к доске, — И когда я таковым бываю, обычно, страдают люди. — тяжело сглатываю и отвожу взгляд, пошатнувшись на месте, — Думаю, я в состоянии оплатить все желания своей дорогой жены. На столе карта. — машинально перевожу взгляд туда, заметив чёрную прямоугольную карточку на нем, — Отныне будешь пользоваться ею. Пароль — год твоего рождения. На ней нет лимита, развлекайся.

— Ты такой романтичный. — нервно усмехаюсь, не двигаясь с места, — А как же кольца? — чувствую, как его взгляд упал на мою ладонь, где красовалось золотое кольцо Вадима. Тут же убираю руку за спину. — Забудь. У меня теперь есть безлимитная карта. Куплю что-нибудь.

Рано утром, после двух пропущенных будильников, я проснулась с яростным желанием убить кого-то. Причина до неприличия простая: насколько бы люди не восхищались панорамными окнами в квартирах, это абсолютно не практично. Из-за отсутствующих штор, солнечные лучи беспрепятственно падали никуда больше, как на моё лицо. По этой элементарной причине мои глаза не смогли успокоиться, а уже проснувшийся мозг начал проклинать все мироздание. Если мне и дальше придётся жить именно в этой комнате, то проблему со шторами решить придётся. Такими темпами, я скорее брошусь в окно, чем проснусь.

Сажусь в своей новой кровати и блаженно потягиваюсь, выгибая спину, вытягивая руки, чувствуя, как каждый позвонок встаёт на своё место. Этот матрас творит чудеса. Настоящие, неподдельные чудеса: он прогибается подо мной, как облако, он держит так, будто создан специально для моего тела, он не скрипит, не продавливается, не напоминает о себе пружинами. Богатая жизнь начинает мне нравиться всё больше. Мягкие простыни, прохладные на коже, тяжёлое одеяло, которое не давит, а обнимает. Я могла бы привыкнуть. Я уже, кажется, привыкаю.

Но даже роскошь не в состоянии избавить меня от сегодняшних дел. А в особенности — от похода на работу.

Угрозы Алекса дали мне ясно понять: если я не сделаю этого сама, за моим непослушанием последуют последствия. Такие, о которых я потом буду вспоминать долго и с содроганием. И потому — во избежание раздражения своего мужа, который, кажется, раздражается ровно так же легко, как дышит, — лучше действовать на опережение. Уволиться. Написать заявление. Поставить точку. Он сказал — я сделаю. Не потому, что я послушная. А потому, что я не хочу проверять, что там, за чертой его терпения.

Но сегодня там будет Влад. И вот тут всё моё настроение улетучивается, уступает место чему-то тоскливому и давящему в груди — тяжёлому, как камень, который положили прямо на сердце и забыли убрать. Я знаю это чувство. Оно приходило ко мне каждый раз за последние дни, когда я вспоминала его. Его голос, руки, тёплый, трепетный взгляд, который всегда находил меня в толпе. Тот самый взгляд, который я больше никогда не увижу — или увижу, но по-другому.

Как бы я ни обманывала себя, как бы ни убеждала, что справлюсь со всем — с замужеством, с Колесниковым, с семьёй, с этой новой жизнью, в которую я так нелепо вписалась, — я обманываюсь. Я вытерплю всё. Всё, что угодно. Боль, страх, унижение, чужие руки, чужую фамилию, чужую постель. Но не разлуку с ним.

Тряхнув головой ныряю в ванную, смывая с себя остатки сна.

Я должна забыть о Владе. Теперь Алекс моя реальность; мой муж; мой насильник. Неприятные воспоминания пробуждают боль во всем теле. Тут же впиваюсь ногтями в лицо, отгоняя все отрицательные эмоции. Нельзя вспоминать об этом.

Нельзя. Нельзя. Нельзя.

С трудом, при помощи дыхательной гимнастики, возвращаюсь в реальность, где стою под горячими, почти обжигающими струями воды. Начинаю дрожать от контраста внутреннего холода и внешнего кипятка. Все будет хорошо, если я этого захочу. Просто нужно перестать искать отрицательное и начать искать положительное. Пессимист во мне либо умрёт сам, либо мне придётся задушить его. Если он хоть на секунду возьмёт управление в свои руки...

Замотавшись наглухо в белый халат выхожу на охоту. Или просто на поиски еды. Ночного перекуса никак не хватило, но перенасыщенный вчерашними событиями организм вырубился ещё до того, как субтитры появились на экране моего телефона. Надо бы ещё заехать домой и собрать вещи. Хотя так же надо будет остаться на некоторое время с мамой, для реабилитации. Она не обязана быть одна в квартире.

Нахожу яйца и приступаю к готовке.

— Это не должно быть уж так сложно! — бросаю себе вызов прежде, чем начать.

Стою у плиты, вооружённая лопаткой и уверенностью человека, который видел, как это делают другие, и решил, что тоже сможет. Масло шипит, яйца лопаются, желток растекается по сковородке неровным жёлтым пятном. Я мешаю. Мешаю ещё. Потом ещё. И где-то между третьим и четвёртым помешиванием понимаю, что запах изменился. Из вкусного он стал каким-то другим. Тревожным.