А может за них не купить счастья? Это говорят те люди, у которых их нет. Они утешают себя этой фразой. Но так же это говорят и те, у кого неприлично много денег. Они достигли того, чего желали больше всего и остановились. Именно поэтому важно никогда не переставать совершенствоваться. Всегда стремиться к большему. Не останавливаться после достижения целей. Счастье можно купить за деньги. В этом я уверена. Это ли не счастье, когда после трудного дня тебе захотелось полететь на Мальдивы, и ты полетел туда. Возможно это слегка меркантильно звучит, но я говорю правду.

Даже свободу покупают за деньги. Имеешь их в большом количестве и ты волен делать что хочешь. Даже полиция не смеет трогать тебя. Видя тебя они с широкими улыбками уступают место, или же ретируются, дабы не попасться тебе на глаза. У тебя нет никаких ограничений. Но к чему приводит эта безнаказанность? К ужасным последствиям.

Человек становится неуправляемым, если его не держать в узде. Он творит ужасные вещи и совсем не боится расплаты. Продолжает совершать грязные дела, чувствуя себя повелителем вселенной. Но никогда не стоит забывать, что на каждого такого человека, есть сила, способная усмирить его.

*** Алекс входит небрежной, почти ленивой походкой. Так ходят люди, которым некуда спешить, — потому что весь мир и без того подождёт. Скучающее выражение лица, расслабленные плечи, руки в карманах. Он оглядывает всех присутствующих медленно, без интереса, как оглядывают мебель в чужой комнате. Его взгляд скользит по охранникам, по Колесникову, по Жене, сжавшейся на полу. И задерживается на мне.

Дольше, чем на остальных. Заметно дольше. Я чувствую этот взгляд кожей — он проходит по лицу, по волосам, спускается ниже, и я почти физически ощущаю, как он сканирует мою истерзанную шею. Он смотрит туда всего секунду — но этой секунды достаточно. Что-то в его лице меняется. Неуловимо. Уголок губ, линия брови, тень в глазах. А потом интерес пропадает. Просто исчезает, как будто кто-то задул свечу. Он отводит взгляд, вперив его в Колесникова.

Он один. Один против четверых вооружённых мужчин. У одного из них пистолет, у другого — дубинка, у третьего — что-то, что я даже не хочу рассматривать. Соотношение не в его пользу. Совсем не в его пользу.

Но почему-то именно он выглядит здесь хозяином.

Колесников — при всём своём костюме, при всей своей власти, при всей своей улыбке — на его фоне кажется мелким. Охранники — просто фоном. Даже воздух в амбаре будто стал плотнее, тяжелее, будто его придавило чьим-то присутствием. Алекс стоит посреди этого пространства, расслабленный и скучающий, и от него исходит что-то такое, от чего хочется отступить на шаг. Не потому, что он угрожает. А потому, что он вообще не считает нужным угрожать. Ему это не нужно. Он и без этого страшнее всех, кто здесь есть.

— Какой неожиданный поворот событий, — голос Алекса напоминает лёд, настолько холодный, что даже на расстоянии мне стало холодно.

Мои глаза спешат покинуть свою обитель, когда уши слышат русскую речь. Я помнила, что в ту ночь он говорил на моём родном языке, но сваливала все на разыгравшуюся пьяную фантазию. Однако, оказывается, что я не была идиоткой, а есть идиотка. Даже глупо, что я могла предположить, будто он не будет знать русского. Держа в руках половину мира, он обязан знать языки. Особенно русский. После английского и китайского он первый, который идёт в списке международных.

— Кто ты, блядь, такой? — весьма невежливо спрашивает Григорий, не скрывая своего недовольства. А потом в его глазах загорается узнаваемость, — Это ведь с тобой мы встречались в отеле, где работает эта шлюха? Я помню тебя.

Алекс медленно подходит ближе к нему, но путь ему преграждает один из охранников — тот самый, напыщенный, с ружьём наперевес. Он показательно берётся за ствол, перехватывает его поудобнее и ухмыляется. Угрожающе. Так, как умеют только люди, которые впервые в жизни почувствовали власть и теперь не знают, куда её девать.

Наверное, так выглядит ребёнок, решивший покачать права. Он ниже Алекса. Щуплый. Плечи узкие, шея тонкая, но гонору столько, будто перед нами сам Хабиб Нурмагомедов. Смешно. Если бы не было так страшно.

— Убери от меня свою игрушку, — говорит Александр. Голос его звучит почти дружелюбно. Почти. Как совет, который дают из лучших побуждений. — Иначе можешь пораниться.

Это угроза. Открытая, чистая, без единого намёка на иносказание. Настолько очевидная, что охранник сначала тушуется, замирает и переводиь взгляд на своих — ищет поддержки. Но никто не спешит ничего сказать. Все лишь смотрят. И тогда он выпрямляется — резко, будто проглотил аршин, — и достаёт из кобуры пистолет.

Я прижимаю руки ко рту. Страх, который и без того не отпускал меня ни на секунду, удваивается. Утраивается. Растёт где-то внутри, подступает к горлу, мешает дышать. Алекс не может пострадать. Он не может. Он всегда знает, что делает. У него есть запасной план. Так ведь? Так. Обязательно так.

Алекс улыбается. Люцифер позавидовал бы этой улыбке. Даже Колесникову — при всём его опыте, при всей его славе, при всех его историях про кишки и кровь, — никогда не удавалось улыбаться настолько холодно, настолько коварно и настолько угрожающе одновременно. В этой улыбке не было ничего человеческого. Только спокойное, абсолютное превосходство. Только знание, что исход уже решён. Обещание, что всё, что здесь произойдёт дальше, будет происходить по его правилам.

Алекс отпустил меня только к вечеру, когда я находилась на грани такой усталости, что просто вырубалась. Глаза закрывались против воли, а тело болело настолько, что было просто невыносимо больно передвигаться. Особенно болело между ног каждый раз, когда я делала движения. Конечно, это веселило Алекса, который выглядел подозрительно довольным, лёжа в своей постели, пока я собиралась и проклинала всё на свете. В отместку, я стащила его рубашку, заметив любопытство в его глазах, но никакого возражения так и не было высказано, а значит, мне разрешается. Плюс ко всему, моя одежда находилась просто в ужаснейшем состоянии и явись я в ней в больницу, меня сразу бы выгнали.

Когда я добралась до нужного места, уже смеркалось. Но освещение больницы было мини Лас Вегасом, так что я быстро забежала туда, испытывая странный страх перед темнотой. Наверное, это связано с тем, что напали на меня в темноте. Интересно, сможет ли перерасти этот страх в фобию? По натуре, я боюсь только замкнутых пространств, а ещё клоунов. Если к этому добавится ещё и страх темноты, меня смело можно отправлять в психушку. Бояться того, что естественно, не нормально. А в моем случае ещё и противопоказано.

Замечаю всю свою семью в коридоре, полностью подавленных. Только мама ходила, никак не в состоянии найти себе место; однако, как только её глаза нашли меня, напряжение спало в её теле, и робкая улыбка появилась на губах. Подхожу ближе к ним, игнорируя всех, кроме мамы и Сони. Обе следят за мной, особенное внимание уделяя моей рубашке. А точнее рубашке Алекса. В глазах плескается интерес, но потом горечь произошедшего вновь наполняет их.

— Какие прогнозы врачей? — интересуюсь сразу.

— У нее легкое сотрясение, сломано пару рёбер и было внутреннее кровотечение, но врачи успели. Ребёнка не удалось спасти, — шепчет Соня, обнимая себя руками, — Хотя, это даже не был ребёнок. У нее было всего лишь четыре недели. Ты знала, что у нее на руках шрамы от ожогов? — внезапно зелёные глаза впиваются в мои настолько отчётливо, что мне приходится сделать шаг назад. — Кто-то использовал её тело вместо пепельницы. У тебя есть подозрения, кто это может быть?

Станислав Викторович Игнатьев.

Его мне предоставил Алекс, сразу после нашего марафона, со всей прилегающей информацией. Кто родители, где учился, кем работает и так далее. Были даже имена его лучших друзей, а так же всех девушек, с которыми у него когда либо были отношения и даже, в каких позах они совокуплялись. Мои глаза с трудом удержались в своих орбитах, пока я все это читала, так что, на вопрос Сони, у меня определённо есть ответ, но придерживаю его для себя. Им незачем знать обо всем. Я решу всё сама.