— Тогда закрываем этот вопрос? — Бальтасар подался вперёд. — Здесь и сейчас.

— Да, я полагаю, что…

Кресло подо мной снова скрипнуло, когда я откинулся на спинку.

— Нет.

Отец замолчал на полуслове. Бальтасар повернул голову ко мне, потом к Тайрону, и на его лице впервые за вечер проступило нечто живое, а не отрепетированное. Гильермо переступил с ноги на ногу.

— В чём вопрос? — Старик прищурился. — Почему нет?

— А зачем? — Я говорил спокойно, давно отработанным голосом. — Зачем нам заканчивать? Мы ведем в счете. Вы приехали, потому что вам плохо, и нам не нужно ничего делать, чтобы вам стало ещё хуже. Достаточно ничего не подписывать.

— Молодой человек. — Голос у Бальтасара упал. — Если дом дэ Мачадо пойдёт на принцип, вы это тоже почувствуете. У нас есть люди, есть связи, есть история. Откусить от семьи дэ Фуэго кусочек мы сумеем, и он будет чувствительным.

— Так откусывайте. — Я пожал плечами. — Кто вам мешает? Вы могли это сделать и раньше, но не сделали. Значит, нечем кусать. Вы приехали, дон Бальтасар, с извинениями, а это беззубая тактика. Вы всерьез думали, что бомба под виллой, шантаж и пощёчины сойдут вам с рук за один ужин? О, нет-нет-нет, не сойдут.

Гильермо дернулся, но отец удержал его движением пальцев.

— Мы заберем гостиничный бизнес, — продолжил я. — Не его часть, а весь. Каждый номер, каждый ресторан при отеле, каждую строительную площадку, на которой сейчас хоть один кран поднимает хоть одну плиту. Ваши долги уже покупают, и вы это знаете. Их купят до конца, а потом начнут взыскивать принудительно. Это займет время, но оно у нас есть. А у вас нет. У вас ничего нет.

Бальтасар поднялся из кресла рывком и я увидел, что руки у него дрожат от ярости, которую он весь вечер держал под замком и которая всё же нашла способ вырваться.

— Почему? — Он почти выкрикнул это. — Почему? Я приехал сюда. Я, дэ Мачадо, стою в чужом кабинете и говорю слова, которых мой дом никогда не произносил! Чего вам ещё надо? Это всё из-за неё? Из-за той суки, Евы? Из-за её ребёнка?

Я смотрел ему в глаза и не отводил взгляда.

— Потому что я могу, — спокойно ответил я. — А вы нет.

Тишина в кабинете сделалась такой, что стало слышно, как на кухне гремят посудой.

Отец сидел неподвижно. Краем глаза я видел его лицо: скулы застыли, взгляд ушёл в столешницу. С ним это не было согласовано. Мы обсуждали по телефону условия, цифры, порядок передачи опеки, и он был уверен, что я хочу того же, чего хочет он. Закрыть, забрать, вернуться к делам. Сейчас он слушал, как его сын на глазах рвет договор. Но Тайрон дэ Фуэго умел держать лицо в любой ситуации, и сегодня я впервые заставил его тратить на это силы.

— Хорошо. — Бальтасар одернул пиджак. Голос вернулся к стеклянному спокойствию. — Значит, будем сопротивляться. Дом дэ Мачадо стоял в этом городе до вас и постоит ещё. Не думайте, что нас можно так просто сожрать.

Он повернулся к отцу и наклонил голову, короче, чем в начале вечера.

— Тайрон. Спасибо за ужин.

— Бальтасар.

Старик пошёл к двери, и Гильермо двинулся следом. Я смотрел ему не в спину, а в лицо, пока он поворачивался, и он это почувствовал. На секунду наши взгляды встретились, и в его глазах я увидел злость человека, у которого никогда ничего не отбирали. Он отвёл глаза первым и вышел.

Дверь за ними закрылась. Через минуту во дворе заурчал мотор, и звук его ушёл за ворота.

Отец заговорил не сразу. Сначала он поднялся, подошёл к буфету, налил себе бурбон и не предложив мне, выпил залпом.

— Что это было?

— Разговор.

— Виктор. — Он повернулся. — Мы победили. Ты понимаешь? Мы уже победили. Старик приехал, встал на ковёр и произнёс всё, что нужно. Он долго не восстановится, и скорее потеряет гостиничный бизнес, опека примет решение в пользу Евы за месяц. Всё это уже было у нас! Зачем ты все испортил?

— Я испортил? Уверен?

— Тогда объясни, зачем.

Я поднялся и прошелся по кабинету, не спеша осматривая книжные полки. Потом подошел к столу и поправил съехавшее преспапье.

— Этот крысёныш, Гильермо. Все из за него. Сегодня в обед, здесь, в нашем доме, когда ты принимал его в кабинете, он прошел через гостиную и ударил Еву по лицу. Она сидела за ужином и прятала щёку от лампы, ты не заметил, а я заметил. Приехал с извинениями, а заодно напомнил женщине, как смотреть в пол!

Отец молчал, но пальцы непроизвольно начали сжиматься.

— С такими людьми не ведут переговоров, — продолжил я. — Он не вынес никакого урока. Он сегодня стоял здесь, говорил правильные слова и считал, во сколько ему это обошлось. Завтра он вернется домой, пересчитает и решит, что дешевле было бы дожать. Через год мы опять будем разгребать что-то в Корсе, только на этот раз он подготовится лучше.

— Да какой урок? — Отец поставил стакан на буфет так, что звякнуло. — Мы не воспитатели. Мы с них отлично поимели денег. Комплекс на побережье, долговые обязательства, и всего две недели работы. Это хорошая сделка, Виктор. Одна из лучших, что я заключал.

— Это была хорошая сделка.

— Была?

— Отец, — я посмотрел на него. — Это уже не только бизнес. Это личное. Я приехал сюда сегодня с тем же, с чем и ты. Закрыть, забрать, вернуться к делам.

Отец ждал продолжения.

— Знаешь, я передумал. Теперь я хочу забрать у них всё.

Когда-то она носила приставку «дэ», а теперь не носила.

Ева дэ Арано.

Все вокруг думали, что знают её, но это было не так.

Ева дэ Арано давно превратилась в такой же миф, как сотворение мира: тщательно проработанный, чуточку религиозный, наполненный удобным смыслом, который посторонние с удовольствием принимали за правду. Богатая наследница, неудачный брак, громкий развод, испорченный характер. Несколько простых фактов, из которых каждый желающий мог сложить целую биографию и потом уверенно рассуждать о том, почему сеньора Арано стала именно такой.

Жизнь вообще была хорошим учителем, а Ева оказалась способной ученицей.

Она выросла в достатке, не зная нужды, но почти с детства привыкла ждать какого-нибудь подвоха. У неё словно существовал собственный закон сохранения счастья: если происходило что-то хорошее, вскоре обязательно следовало нечто такое, что заставляло пожалеть о прежней радости. Красивый муж оказался тираном и психопатом. Беременность совпала со смертью отца. Свадьба закончилась разводом. Появление сына, человека, которого она любила больше всего на свете, обернулось годами борьбы и одиночества. После такого было трудно не поверить в судьбу, особенно если судьба раз за разом демонстрировала настолько отвратительное чувство юмора.

И всё же Ева не сломалась. Скорее научилась жить внутри шторма, как маленький кораблик, который уже не пытается спорить с волнами, а просто держит нос навстречу ветру и упрямо не переворачивается. Её било, швыряло из стороны в сторону, несколько раз почти затапливало, но каким-то образом она всякий раз выплывала. А теперь буря будто осталась вокруг, а сама Ева внезапно оказалась в самом центре циклона, где вопреки здравому смыслу царило почти абсолютное спокойствие.

Дом дэ Фуэго по вечерам затихал рано. Не полностью, конечно: где-то внизу продолжала работать прислуга, из кухни время от времени доносился звон посуды, по коридорам проходили горничные, охрана менялась на постах. Но это были обычные звуки большого жилого дома, в котором люди занимались своими делами и не ждали катастрофы. Из открытого окна гостевой спальни тянуло свежестью сада, влажной землёй после полива и сладковатым запахом ночных цветов. За шторами шелестели листья, а откуда-то издалека доносился мерный шум Фаворы.

Ева лежала поверх покрывала и смотрела в потолок.

Самым странным здесь оставалось даже не чувство защищённости, а отсутствие необходимости что-либо делать ради этой защищённости.

Не требовалось ходить по дому на цыпочках, прислушиваясь к шагам мужа. Не нужно было заранее определять настроение Гильермо по тому, как резко он закрыл дверь или насколько громко положил ключи на стол. Не приходилось перебирать в памяти каждое сказанное за день слово, пытаясь понять, что именно может вызвать раздражение. Она могла оставить чашку не там, где положено, задержаться в саду, не ответить на телефон с первого раза, позволить Лурье носиться по коридору босиком и даже не задуматься о том, как это будет воспринято хозяином дома.