Бальтасар посмотрел на него долгим взглядом, и финансист выдержал его. Другого бы уволили за подобную прямоту, но этот человек говорил правду в кабинете ещё тогда, когда правда была приятной, и увольнять его сейчас означало согласится с его словами.

— Иди, — отпустил его хозяин. — Папку оставь.

Оставшись один, Бальтасар не стал перечитывать цифры.

Второй вариант, о котором финансист умолчал, требовал внимания. Инвестор, получивший вместо денег пустой отель, вовсе не обязан этот отель забирать. Отель нужно содержать, а потом продавать, и продавать зимой на побережье означает выстрелить себе в колено. Гораздо проще уступить свой долг. Целиком, с обеспечением, третьему лицу, которое готово заплатить деньгами и разбираться с должником самостоятельно.

И пока такая уступка оформляется, должника уведомляют по факту. Имя покупателя закрыто до регистрации. Об этом и шла речь с финансистом. Покупатель на побережье брал не только здания, он брал долги, и делал это так, чтобы в кабинете дэ Мачадо об этом узнали последними.

Кто-то собирал его сеть по частям, и в этом кто-то Бальтасар не сомневался.

Газеты продолжали своё. Юристы Гильермо гасили статьи исками, проверки уезжали ни с чем, и тон публикаций заметно поредел. Но на смену санитарным ужасам пришли статьи другого содержания. Про страховую империю Мачадо, настолько недалекую, что не сумела просчитать собственные риски, и теперь её активы уходят с молотка. На такое иск не подашь. Всё написанное было правдой.

Он открыл папку и нашёл сводку по сделкам. Финансист приложил её на всякий случай, без комментариев, в конце, три строки о переходе прав. Первые две шли на посредников, безликие названия из тех, что регистрируют за полдня. Но в третьей строке стояло имя. Один из двух комплексов на Сапфировом побережье, первый, что открылся к сезону, переходил по уступке долга к Тайрону дэ Фуэго.

Бальтасар положил лист на стол и выровнял по краям.

Значит, уже не догадка. Тайрон вышел из тени настолько, чтобы его увидели, и сделал это намеренно. Это была не покупка, а визитная карточка. Тем же способом, каким сам Бальтасар не так давно закрывал разговор в патио: без единого грубого слова, чтобы собеседник всё понял и ушёл.

Дальше следовало подумать.

Можно было упереться, заложить здоровое ради больного и дотянуть до весны в надежде, что туристы вернутся. Но проценты капают вне зависимости от настроений публики. Даже если завтра все проверки закончатся, а комиссии извинятся, разрыв между обещанной инвесторам прибылью и настоящей уже не закрыть. Он накоплен, он в отчётах, и он растёт. Всякое сопротивление сейчас лишь удлиняет счёт, который в конце всё равно предъявят.

Оставался второй путь, и Бальтасар давно знал, каков он, просто это сильно ударяло посамолюбию великого и могучего корпората.

Надо идти к Тайрону.

Дом дэ Мачадо никогда не извинялся. Он выписывал полисы и решал, кому платить, а кто заслуживает прощения. Не на оборот. Бальтасар ощутил под рёбрами глухое, непривычное чувство, распознал его и отложил в сторону, поскольку гордость в его возрасте была роскошью, и оплачивать её предстояло чужими деньгами. Тайрон дал понять, что готов разговаривать. Иначе он не ставил бы своё имя в бумагу.

Бальтасар протянул руку к телефону.

Гильермо приехал через час, слегка промокший и злой.

Дождь он ненавидел с детства, и в кабинет вошел, уже готовый к разговору о загрузке, инвесторах и остальном, что отец вычитал в утренней сводке. Отчитываться о цифрах он умел. Сел напротив, вытянул ноги, и мокрая ткань брюк неприятно облепила икры.

— Слушаю.

Бальтасар молча развернул к нему сводку по сделкам и подвинул через стол.

Гильермо взял лист и пробежался глазами, и Бальтасар увидел, как у сына дёрнулась щека.

— Мразь, — процедил Гильермо. — Он давно к ней подбирался. Ещё когда сюда к тебе приезжал.

— Не важно, когда. Важно, что он в бумагах. — Бальтасар забрал лист обратно. — Ты поедешь к нему.

— Зачем?

— Что значит зачем? Извиниться.

Гильермо сначала даже не понял, о чем говорит отец.

— Извиниться, — повторил он. — Перед дэ Фуэго. За что? За то, что он украл у меня сына и прячет его в своём доме? За то, что его щенок держит у себя мать моего сына и стреляет по моим людям? Отец, ты в своём уме?

— Не повышай голос в этом кабинете.

Он произнёс это тихо, и Гильермо замолчал. Спорить с отцом в полный голос не осмеливался никто в доме, и сын не был исключением.

— Ты поедешь, — Бальтасар говорил без нажима, тоном, каким диктуют условия при переговорах. — Признаешь, что перегнул. Что дом дэ Мачадо ценит добрые отношения со старыми семьями. Что готов обсуждать опеку через суд, как это делается у людей. Слова подберёшь сам, ты умеешь красиво говорить, когда хочешь.

— Я не пойду кланяться ему.

— Тогда через полгода кланяться будет некому. — Бальтасар положил ладонь на папку. — Гостиницы в кредитах. Инвесторы выходят. Побережье скупает человек, чьё имя ты только что прочитал. Еще и кто-то выкупает долги. Если ты не понимаешь, что это значит, спроси у своего финансиста, он объяснит.

— Мы перекредитуемся под страховую.

— Нет, — отрезал отец. — Страховую я в твой курорт не засуну. Это единственное, что у дома останется, когда твоё побережье закончится. А оно закончится, Гильермо. Не потому, что ты плохо строил. Потому что ты полез к людям, к которым не стоит лезть.

Гильермо смотрел на отца, и в его взгляде впервые появилось нечто, чего Бальтасар не видел у сына с тех пор, как тот вырос. Понимание того, что защиты в этом кабинете больше нет.

— Ты сам его выставил. Помнишь? Ты уткнулся в газету и отправил его к машине.

— Помню. — Бальтасар не отвел глаз. — И это было ошибкой. Я стар и могу себе позволить её признать. Ты молод и можешь позволить себе её исправить. Поезжай, сейчас же.

— А если он не примет?

— Примет. Иначе мы бы не увидели его имени в документах.

Гильермо поднялся из кресла.

— Про мальчика молчи, — продолжил отец. — Об остальном поговорим потом, когда дом снова будет стоять на своих деньгах.

Сын вышел, не попрощавшись. Через минуту внизу хлопнула входная дверь, взревел мотор, и шум колёс во дворе стих за воротами.

Бальтасар налил остывший кофе и выпил его, не заметив вкуса.

Гильермо вернулся к обеду, и Бальтасар понял всё ещё до того, как сын открыл рот.

Сын распахнул дверь и остановился посреди комнаты, не снимая плаща.

— Он меня принял. Выслушал, не перебивая. Я сделал всё, как ты велел. — Гильермо стянул перчатки и швырнул их на кресло. — Он дослушал, кивнул и ответил, что извинения сыновей его не интересуют. Из этого дома выставил его не я. Поэтому и приехать должен не я. Дословно: пусть дон Бальтасар приедет сам. Даже, мол, накроем ужин.

Он помолчал и добавил уже другим тоном, с удовольствием, которого не сумел скрыть:

— Видел Еву. Сидела у них в гостиной, как у себя дома. Я ей дал понять, чтобы не зазнавалась. Гостит она там на птичьих правах, — он потер ладонь и улыбнулся.

Бальтасар прикрыл глаза. Приехать мириться и с порога задеть женщину, которую этот дом взял под защиту, мог только его сын. Отчитывать было поздно, и оставалось надеяться, что Тайрон и другие этого не видели.

Часы пробили час дня.

Сорок лет к нему приезжали. Банкиры, министры. Ждали у ворот, пили его кофе и уезжали с тем, что он согласился им дать. Бальтасар дэ Мачадо ни разу за эти сорок лет не извинялся. Но когда-то этот первый раз должен был настать.

Оскорбление было тонкое. Тайрон повторил его собственный приём, и Бальтасар, при всём желании, не мог не оценить работу.

— Ему нужен спектакль, — Гильермо ходил вдоль книжных полок. — Если ты не поедешь, то мы найдем другой выход, банки не закончились, есть люди на севере…

— Сядь.

Бальтасар подошёл к буфету, плеснул в стакан бренди и выпил половину одним глотком. Обожгло горло и грудь, и жар на короткое время перебил всё остальное.