Она молчала так долго, что я успел усомниться, не прервалась ли связь.

— Фонд, — наконец повторила она вполголоса. — При нашем университете. Сеньор дэ Фуэго, вы серьёзно?

— Более чем.

— Я… Да, разумеется, соберу. У меня знакомая в канцелярии ректората, она поможет с копиями. Только уйдёт день или два, быстро у нас ничего не делается.

— Два дня меня устроят. Отправляйте на адрес компании, на моё имя.

Ответ я получил даже раньше, к вечеру следующего дня. Курьер вручил пухлый конверт, перетянутый бечёвкой. Устав с пожелтевшими уголками, регламент попечительского совета, образцы прошений, перечень на четырех листах, заполненный от руки убористым учительским почерком. Сверху лежала записка: «Собрала всё, что нашла. Если чего-то не хватает, звоните в любое время. Жасмин Флорес».

Я как раз добрался до регламента, когда телефон на столе ожил. Флорес, легкая на помине.

— Благодарю, все дошло в лучшем виде, — успокоил я. — Вы сэкономили мне уйму времени.

— Я рада. — Прозвучало это виновато, и радости в голосе было немного. — Сеньор дэ Фуэго, простите, что лезу не в своё дело, но я обязана предупредить. Документы я подготовила, только… боюсь, вам не одобрят.

— Почему же?

— Учёный совет заседает раз в неделю. Любая инициатива со стороны сперва ложится на стол проректору по хозяйственной части, оттуда уходит в юридический отдел, следом в министерство на заключение, а из министерства возвращается с замечаниями, и всё начинается по новому кругу. Лет пять назад один меценат хотел подарить нам вычислительный класс. Его тянули полтора года, он плюнул и подарил класс медицинскому институту. — Браслеты в трубке возмущенно звякнули. — Простите. Я не хочу, чтобы вы потратили время впустую. У нас умеют похоронить что угодно.

Всё она подобрала верно и предупредила. Бюрократия в любом из миров устроена одинаково и держит оборону лишь до первого звонка сверху. Разница в том, кто и кому звонит.

— Сеньора Флорес, вы своё дело сделали, дальше моя забота. Всё будет хорошо.

— Вы так спокойно об этом… — Она осеклась и вздохнула. — Знаете, после вашего приезда студенты ходят другие. Спорят, засиживаются в лабораторных по вечерам, на мой семинар впервые за десять лет конкурс. Я очень хочу ошибиться насчёт совета.

— Ошибетесь, обещаю.

Главный корпус университета встретил меня прохладой и тишиной, какой в учебных зданиях я давно не встречал. Гомон аудиторий остался где-то за колоннадой, здесь лежали ковровые дорожки, блестел натертый паркет, и пахло свежестью со старым деревом. После факультета Жасмин, где розетки держались на честном слове, контраст выходил неприличный. Деньги в университете водятся, просто текут они мимо цифрового направления.

В приемной меня выдержали минут семь, ровно столько, когда хотят обозначить его место. Затем высокие двери отворились.

— Сеньор дэ Фуэго, польщен визитом. — Ректор вышел из-за стола и протянул руку. — Умберто Кальдерон. Прошу, располагайтесь.

Суховатый мужчина за шестьдесят, седая бородка подстрижена идеально, очки на золотой цепочке. Ладонь при пожатии оказалась мягкой и невесомой, из тех, что ничего тяжелее авторучки не поднимали. Кабинет под стать хозяину: тёмное дерево и портреты предшественников по стенам, идеальный порядок, какой бывает у людей, которые хотят, чтобы все было так, как они хотят.

— Чем обязан вашим визитом? — спокойно спросил Умберто.

Я раскрыл папку и выложил документы перед ним.

— Перейду к делу, сеньор Кальдерон. Я намерен учредить при вашем университете благотворительный фонд. Формат такой. Стипендии лучшим студентам технических специальностей. Оборудование: вычислительные классы, лаборатории, всё новое и за мой счёт. Ежегодная Премия дэ Фуэго на конкурсной основе, за лучший проект года, с денежным призом. Дальше сотрудничество с Видой: практика и стажировки в компании, лучших выпускников забираю к себе с контрактом. И наконец, к проекту готов присоединиться сеньор дэ Гарро, а это содействие в государственном аппарате, согласования пойдут в вашу пользу.

Кальдерон слушал с вежливым наклоном головы и кивал, только кивки были все короче и реже. На стипендиях он рассматривал собственные ногти, на премии поправил и без того ровную стопку у чернильного прибора, а при фамилии дэ Гарро поднял на меня глаза, и в них впервые шевельнулось живое чувство. Радости там не было.

Такой типаж я помню по прошлой жизни. Чиновник от науки, сидевший в кресле не одну смену министров. Подобные люди не говорят да и не говорят нет, они просто хотят пересидеть.

— Занятно, весьма занятно, — протянул он, когда я закончил. Бумаги он так и не тронул. — Вы же понимаете, сеньор, что вы не можете вот так просто открыть у нас фонд. Учредить.

Последнее он произнёс через паузу, поморщившись.

— Не понимаю, — честно признался я и нахмурился.

— Кроме меня здесь есть ещё и попечительский совет, а так же согласования с комиссиями, государственные органы, наконец. Процедуры, сеньор дэ Фуэго. Вы должны понимать. — Каждую фразу он произносил осторожно, словно пытался подобрать нужную, и следил за моей реакцией.

— И что же мы будем делать?

— Вы можете поговорить с главой попечительского совета. — Кальдерон выдвинул ящик, достал визитницу и извлек картонный прямоугольник. — Сеньор Фелипе Бенавидес. Человек занятой, однако вам, полагаю, не откажет. Вот его номер.

Визитку я убрал во внутренний карман, поблагодарил и поднялся. Провожал меня Кальдерон уже с искренним облегчением.

Наглость, по-другому и не скажешь. Я приношу университету беспроигрышный вариант, живые деньги без единого встречного условия, вдобавок будущего президента страны на открытии, а они воротят нос. И подозрение о том, что услышу от главы попечительского совета, у меня уже имеется. Схема стара, как сам чиновничий мир: первый разводит руками и футболит просителя дальше, второй называет цену.

Номер с карточки я набрал прямо из машины. После второго гудка в трубке возник бархатный баритон:

— Бенавидес, слушаю.

— Добрый день, сеньор Бенавидес. Виктор дэ Фуэго вас беспокоит, обратиться к вам посоветовал ректор Кальдерон. Вопрос по созданию фонда при университете.

— Как же, наслышан. — Голос потеплел на пару тонов. — И знаете что, зачем нам откладывать? Я как раз освобождаюсь. Через час в ресторане напротив оперы, столик закажут на моё имя. Устроит?

Занятой человек, у которого мгновенно нашлось окно для незнакомца. Подозрение моё окрепло, здесь явно ждали звонка.

Ресторан оказался из дорогих, с белыми скатертями и приглушенным коврами звоном приборов. Из кухни тянуло разогретым маслом и чесноком. Бенавидес уже сидел за столиком у окна и листал карту вин. Невысокий, плотный, с зачёсанными на пробор редеющими волосами и запонками размером с хорошую монету. Заказал он длинно и уверенно, в цены не заглядывая, затем сложил руки на животе и приступил.

— Университет, сеньор дэ Фуэго, организм тонкий и сложный. Со стороны кажется, пришёл, дал денег, повесил табличку. А внутри всё иначе. Фонды, гранты, попечительство, это ведь материя, которую государство регулирует с каждым годом плотнее. Раньше было проще, не спорю. Теперь же на любое пожертвование смотрят под лупой.

Дальше полилась вода. Он поминал министерские циркуляры и какую-то комиссию по этике. Сокрушался о давних прецедентах с нецелевым расходованием, после которых всё и ужесточили. Вспоминал коллег из южных университетов, где благотворителя проверяли дольше, чем строился подаренный им корпус. Речь текла гладко, обкатанными фразами, и ни одна из них не приближалась к сути. Принесли закуски, он не прервался и на глоток.

Слушал я вполуха. Подобных ораторов в прошлой жизни через мой кабинет прошли десятки, и все они тянули время с одной целью: клиент должен дозреть и сам предложить решение. Дожидаться конца спектакля я не стал, и решил поиграть в его игру.

— Похоже, мне не удастся открыть у вас фонд. Я правильно понимаю?