— Здесь можно говорить?

— Зависит от того, о чём.

— Варя, не начинай.

Тон был настолько знакомым, почти домашним, что Марина поняла: это не просто сослуживица. Она подошла к двери и прикрыла её, но не стала запирать.

— Теперь можно осторожнее.

Незнакомка уставилась на неё.

— Ты странная.

— Сегодня мне это уже говорили.

— Павел Елисеевич носится по станции как человек, которому сообщили о конце света. Жандармы приехали. Жаров сказал, что тебя допрашивают. А ты стоишь здесь и шутишь.

— Я не шучу.

Это заставило женщину присмотреться внимательнее.

— Варя, что случилось?

Вот теперь Марине понадобилась каждая секунда опыта, который когда-то помогал разговаривать с сотрудниками, скрывающими собственные ошибки. Самое опасное в подобных беседах — задавать вопрос слишком прямо. Люди замечают неестественный интерес гораздо быстрее, чем кажется.

— Лучше расскажи, что слышала ты.

— О вагоне?

— Для начала.

Женщина нервно провела ладонью по юбке.

— Только слухи. Ночью пришло какое-то распоряжение, потом состав отправили не туда, утром поднялся переполох. Говорят, вагон был особый.

— Это я уже знаю.

— Тогда чего ты спрашиваешь?

— Хочу понять, сколько известно остальным.

— Жандармы велели всем молчать.

— И потому вся станция уже всё обсуждает?

Женщина невольно улыбнулась.

— Вот теперь узнаю тебя.

Марина запомнила. Варвара, видимо, тоже любила замечать очевидные противоречия.

— Ты сказала, что думала, будто я уже мертва. Почему?

Улыбка исчезла.

— Ты серьёзно, Варя? После вчерашнего?

— Более чем. Рассказывай.

Марина выдержала её взгляд. И снова это проклятое вчера. Ей хотелось вытянуть из собеседницы всё одним вопросом, но слишком прямое незнание собственной жизни могло оказаться опаснее жандармского допроса.

— После вчерашнего многое изменилось.

— Вижу.

— Поэтому расскажи, что именно заставило тебя так подумать.

Женщина отступила к столу.

— Ты обещала прийти ко мне утром.

— И не пришла.

— Не только это.

Она замолчала. Марина ждала: иногда лучший вопрос — отсутствие вопроса. Незнакомка теребила край перчатки, затем резко спросила:

— Они что-нибудь нашли?

— Кто?

— Жандармы.

— Смотря что должны были найти.

— Варя!

— Я не знаю, что именно тебе известно. А сейчас мне очень не хочется произнести вслух лишнее.

Это сработало. Женщина сразу понизила голос.

— Хорошо. Тогда я ничего не знаю.

— Прекрасное начало.

— Не издевайся. Ты сама велела мне именно так отвечать, если кто-нибудь спросит.

Внутри всё подобралось. Настоящая Варвара готовилась к чему-то заранее.

— Когда я это сказала?

— Позавчера.

— Где?

— У меня.

Собеседница нахмурилась.

— Ты действительно ничего не помнишь?

Тот же вопрос, который уже задавал Павел Елисеевич. Марина медленно села.

— Ночь была тяжёлая. Голова сейчас занята совсем другим. Помоги мне восстановить последовательность.

Женщина тревожно смотрела на неё, но кивнула.

— Ты пришла поздно. Примерно в половине десятого. Даже шляпу не сняла. Сказала, что ненадолго.

— О чём мы говорили?

— Сначала ни о чём. Ты ходила по комнате и всё спрашивала, не замечала ли я возле почты одного мужчину.

— Какого?

— Ты не сказала.

Плохо. И одновременно очень хорошо: меньше риск выдать незнание.

— А потом?

— Потом достала свои бумажки.

— Какие именно?

— Господи, Варя, твои бесконечные номера.

Марина подняла взгляд.

— Какие номера?

Женщина раздражённо выдохнула.

— Телеграмм. Ты уже недели две с ними возишься.

Вот оно.

— Я записывала номера телеграмм?

— Переписывала. На отдельные листки. Иногда целыми вечерами.

— Каких именно?

— Откуда мне знать? Ты не показывала.

На секунду разговор прервался: за стеной отозвался телеграф, и металлический стук заставил обоих сбавить темп.

— Но что-то говорила.

— Говорила, что они повторяются.

— Что повторяется?

— Не знаю.

Собеседница развела руками.

— Я спрашивала. Ты отвечала: «Пока не уверена». Потом снова считала свои цифры. Однажды вообще пришла ко мне за старой газетой, потому что тебе понадобилась дата какого-то объявления.

Марина чувствовала, как отдельные кусочки начинали выстраиваться в неясный, но уже тревожный рисунок.

— Сколько это продолжалось?

— Недели две. Может, чуть дольше.

— А вчера?

— Вчера ты была напугана.

— Чем?

— Если бы я знала, не спрашивала бы сейчас тебя.

Женщина подошла ближе.

— Ты несколько раз выглядывала в окно. Потом спросила, можно ли переночевать у меня, но почти сразу передумала. Сказала, что должна выйти на смену, иначе кто-то поймёт, что ты догадалась.

Марина не пошевелилась.

— Именно так и сказала?

— Почти.

— Постарайся вспомнить точно.

— Варя, я не протокол составляла.

— Мне сейчас важны слова.

Незнакомка нахмурилась, задумалась.

— Ты сказала… «Если я не приду, он поймёт, что я увидела». Кажется, так.

Марина запомнила одну деталь: Софья сказала «он», не «они».

— Ты не спросила, кто?

— Спросила. Ты сказала, что пока не можешь назвать имя.

— Почему?

— Потому что можешь ошибаться.

Это звучало так знакомо, что Марина на мгновение ощутила странное родство с женщиной, чьё лицо теперь видела в зеркале. Не обвинять без доказательств. Наблюдать. Проверять. Похоже, настоящая Варвара была гораздо интереснее, чем можно было предположить по аккуратным ящикам рабочего стола.

— Как тебя зовут? — едва не спросила Марина и вовремя остановилась.

Нужно было получить имя иначе. Она посмотрела на собеседницу с лёгким упрёком.

— И ты после всего этого решила просто прийти сюда?

— А что мне было делать?

— Например, выполнить то, о чём я просила.

— Я выполнила.

— Уверена?

— Софья Лебедева никому ничего не сказала.

Марина едва удержалась от облегчения. Софья.

— Совсем никому, Софья?

— Даже Алексею.

— Жарову?

— А какому ещё Алексею?

Слишком быстро. Марина заметила, как Софья отвела глаза. Интересно.

— Понятно.

— Что именно?

— Что Алексею ты не сказала. А теперь объяснишь, что происходит?

— Пока нет. И теперь у меня для этого гораздо больше причин.

Софья молча смотрела на неё, словно пыталась решить, верит ли услышанному.

— Они подозревают тебя? В исчезновении вагона?

— Похоже на то. В журнале есть запись.

— Какая?

— Такая, которую считают моей.

Софья побледнела.

— А она твоя?

Марина подумала о почерке. О странном порядке строк. О выцарапанном предупреждении.

— Не знаю.

— Как можно не знать, писала ты или нет?

— Иногда правильный вопрос не в том, кто держал перо.

— А в чём?

Она перевела взгляд на неё.

— Зачем его заставили держать.

Софья медленно села на свободный стул.

— Варя, мне это совсем не нравится.

— Мне тоже.

— Ты ведь не сделала ничего дурного?

Вопрос прозвучал не как обвинение. Скорее как просьба. Марина неожиданно почувствовала к этой незнакомой девушке благодарность. Софья боялась, но всё-таки пришла.

— Я не знаю всего, что делала Вар… — Она вовремя остановилась. — Что делала последние недели. Но вагон я не крала.

Софья нахмурилась. Марина внутренне прокляла собственную оговорку.

— Ты сейчас хотела сказать о себе в третьем лице?

— Хотела сказать «Варвара Александровна», потому что слишком много слышала сегодня это имя от мужчин в форме.

— Ты и правда странная.

— Придётся потерпеть.

Софья подалась ближе.

— Может, тебе уйти?

— Куда?

— Ко мне.

— Арсеньев запретил покидать станцию.

При имени жандарма Софья заметно напряглась. Марина это увидела.