— Я не терял его у Софьи.

Она закрыла глаза. Жаров продолжил:

— Мне сказали, что нужен на одну ночь для прохода в мастерскую соседнего участка. Обещали вернуть утром.

— Не вернули.

— Нет.

— И вы устроили поиски у Софьи.

— Да.

— Втянули её в ложь, о которой она даже не знала.

— Она не лгала. Она действительно думала, что жетон пропал там.

— Очень удобно.

— Не говорите о ней.

В голосе Жарова впервые появилась настоящая злость.

— Почему? — холодно спросил Дмитрий. — Потому что её вы решили защитить от последствий собственных решений?

— Потому что она ни при чём.

— Варвара тоже?

Тишина стала тяжёлой. Жаров ответил не сразу.

— Я не знал, что они выйдут на неё.

Боль превращается в ярость. Дмитрий спросил:

— Но знали, что она собирает номера телеграмм.

— Да. Видел, как она их выписывала.

— Сообщили об этом?

Ещё одна пауза.

— Один раз.

Марина больше не смогла стоять за дверью. Открыла. Жаров резко повернулся. На его лице сначала появилось облегчение.

— Варя.

Она вошла. Дмитрий поднялся.

— Марина…

Она остановила Дмитрия рукой, не отрывая взгляда от Жарова.

— Не надо.

Алексей смотрел на неё так, будто всё ещё пытался понять, как она оказалась здесь.

— Ты жива.

— Как видишь.

— Значит, Каменный…

— Ложь. Ловушка для того, кто передаёт сведения дальше.

Жаров закрыл глаза. Этой реакции хватило больше, чем любого признания.

Марина подошла ближе.

— Ты сообщил им, что я собираю номера телеграмм?

— Варя, я тогда не понимал, во что это превратится.

— Я спросила не о том, что ты понимал.

Он тяжело выдохнул.

— Да. Сообщил.

— Когда?

— Несколько недель назад.

— До того, как за мной начали следить?

Жаров не ответил. Марине стало удивительно тихо внутри. Она знала этого человека всего несколько дней, но Варвара знала его годами; Софья ему доверяла; он ходил по той же станции, шутил, помогал, появлялся рядом так естественно, что Марина сама успела перестать видеть в нём подозреваемого. Теперь именно эта обыденность ранила сильнее всего.

— Софья знала?

— Нет. Клянусь, её я не втягивал.

— Хоть это.

Жаров поднялся, но Дмитрий жестом заставил его остаться на месте.

— Мне сказали только выяснить, почему ты запрашиваешь старые номера, — заговорил Алексей. — Я думал, кому-то из управления не нравится твоя самодеятельность.

— И тебя не смутило, что управление платит за это тайно?

Он отвёл взгляд.

— Сначала платили вообще не за тебя. За время проверок, за дежурства, за то, что и так можно было узнать.

— А потом стало поздно отказаться?

— Да.

— Нет, Алексей. Поздно стало не вдруг. Ты каждый раз соглашался ещё на одну маленькую вещь.

Он поморщился, но не возразил.

— Я попытался выйти после истории с жетоном. Мне объяснили, что уже сделал слишком много.

— Угрожали?

— Прямо — нет. И в этом было хуже всего. Просто перечислили то, что смогут доказать, если я заговорю.

Марина почти понимала, как его затянуло. Не одним большим решением — десятком маленьких: сообщить время проверки, назвать фамилию дежурного, оставить записку, взять деньги, отдать жетон «на одну ночь». Каждый шаг можно было назвать пустяком, пока все вместе не превратились в цепь. Система ловила не только телеграммы; она ловила людей на их собственных уступках.

— Почему ты не пришёл ко мне, когда понял, куда всё идёт?

Формулировка заставила его вздрогнуть — словно он услышал в ней чужую Варвару.

— Хотел. За день до исчезновения вагона.

— Но не пришёл.

— Ты сама начала меня избегать.

Марина вспомнила рассказы Софьи. Настоящая Варвара боялась, собирала цифры и, возможно, уже подозревала Жарова. Теперь это подозрение получало слишком простое объяснение.

— А Северная?

— Я там не был.

— Жетон был.

— Потому что его использовали без меня.

— Почему вам верить? — спросил Дмитрий.

Жаров посмотрел на него и вдруг усмехнулся.

— А вы совершенно не понимаете, кому служите.

Дмитрий не изменился в лице.

— Повторите.

— Вы думаете, нашли мелкого предателя, и теперь от меня пойдёт дорожка наверх. Не пойдёт.

— Почему?

— Потому что человек, которому я передавал сведения, никогда не называл имени. Я не видел его лица нормально ни разу.

— Но встречались?

— Дважды.

— Где?

— В людных местах.

— Описание.

— Обычный мужчина. Среднего роста. Перчатки. Шляпа. Голос менял.

— Что значит «менял»?

— Говорил тише обычного, иногда почти шёпотом.

— Возраст?

— Не знаю. Тридцать пять. Пятьдесят. Можно ошибиться.

Марина спросила:

— Как ты понимал, что задание от него?

Жаров посмотрел на неё.

— Подпись.

— Какая?

Он помедлил.

— К-17.

Дмитрий сразу спросил:

— Имя?

— Не знаю.

— Тогда что означает?

— Не знаю.

— Четыре месяца выполняли распоряжения и ни разу не попытались выяснить?

— Пытался.

— И?

— Один раз проследил за человеком, который забрал записку.

— Куда он пошёл?

— К управлению железных дорог.

Мысль начала выстраиваться.

— В какое здание?

Жаров назвал адрес. Он перевёл взгляд на неё. Тот самый административный комплекс, документы которого они изучали, когда проверяли проект северной ветки.

— К-17, — повторила Марина.

— Да.

— Может быть номером кабинета.

Жаров пожал плечами.

— Я думал об этом.

— Проверял?

— Нет доступа.

Дмитрий уже взял шляпу.

— У меня есть.

Она взглянула на него.

— Едем.

— Вы останетесь.

— Даже не начинайте.

Он открыл рот. Закрыл. Жаров неожиданно рассмеялся.

— Вот теперь я точно вижу, что с тобой что-то случилось, Варя.

Она снова посмотрела на него.

— Что именно?

— Раньше ты спорила тише.

— Жизнь стала громче.

Смех исчез. Жаров опустил глаза.

— Софья?

— Что Софья?

— Она узнает?

Марина долго смотрела.

— Не от меня.

Он вздрогнул.

— Варя…

— Ты сам ей скажешь.

— Она меня больше видеть не захочет.

— Это будет её выбор.

Взгляд Дмитрия задержался на ней. Слово «выбор» не могло не напомнить им обоим недавний спор. Жаров медленно сел.

— Я не хотел её втягивать.

— Тогда наконец перестань решать за неё.

Он больше ничего не сказал.

В управление железных дорог они прибыли под вечер. Официально Марина всё ещё оставалась арестованной, поэтому входить через центральную дверь было невозможно. Дмитрий провёл её через служебный двор, используя документы старого расследования. Рядом шёл Белов.

— Кабинеты пронумерованы? — спросила Марина.

— Да.

— Семнадцатый где?

— Второй этаж, восточное крыло.

— Кто сидит?

Дмитрий нахмурился.

— Не помню.

— Вы бывали здесь.

— Три года назад. Расположение менялось.

На лестнице Знакомое напряжение вернулось. Чем ближе они подходили, тем сильнее идея номера кабинета казалась очевидной. И потому подозрительной. Слишком просто.

К-17.

Кабинет семнадцать. Почему человек, построивший сложную систему распределённых сообщений, выбрал бы обозначение, которое буквально указывает на дверь собственного помещения?

— Подождите, — сказала Марина.

Дмитрий остановился.

— Что?

— Если К-17 — кабинет, это слишком удобно.

— Вы сами предложили.

— Предложила как гипотезу.

— Поэтому и проверяем.

— Проверим.

Они поднялись. Коридор был почти пуст. Рабочий день заканчивался, несколько служащих собирали бумаги. При виде формы Арсеньева никто не пытался остановить. Номера шли по порядку. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Марина увидела табличку раньше Дмитрия.