Начальник станции посмотрел на неё с нескрываемым неодобрением.

— Варвара Александровна, завтра вы будете совершенно не способны работать.

— Я официально отстранена. Впервые вижу преимущество.

Павел Елисеевич посмотрел на Дмитрия.

— Вы хотя бы повлияйте.

— Я пытался.

— Плохо.

— Согласен.

Марина оторвалась от листа.

— Очень приятно наблюдать, как вы объединяетесь против меня.

— Наконец-то нашлось дело, в котором нет разногласий, — сказал Дмитрий.

Начальник станции ушёл, бормоча что-то о невозможных людях. Марина посмотрела вслед.

— Думаю, он нас ненавидит.

— Вас больше.

— Почему?

— Я уеду.

— А я останусь?

— Судя по вашей привычке спорить с начальником собственной станции — непременно.

Она улыбнулась.

— Возможно, настоящая Варвара именно за это и нравилась Софье.

Дмитрий поднял взгляд, и Марина снова замерла. Подобные оговорки происходили уже слишком часто.

— Настоящая? — тихо повторил он.

Улыбка исчезла сама собой.

— Я имела в виду прежняя.

— Нет.

Он отложил карандаш.

— Вы второй раз называете себя «настоящей Варварой» так, будто существует другая.

— Вы собираете мои оговорки?

— Уже приходится.

— Тогда скоро понадобится отдельная папка.

— Возможно.

Он не улыбнулся. Марина посмотрела в окно. На стекле отражалась женщина, которой она не была.

— Иногда мне кажется, что за последние два дня я стала другим человеком.

Это была почти правда.

— Настолько другим?

— Разве вы не говорили, что я веду себя необычно?

— Говорил.

— Вот вам объяснение.

— Плохое.

— Другого не будет.

Дмитрий некоторое время молчал.

— Хорошо.

Снова это его «хорошо», которое означало совсем не согласие. Просто обещание отступить. Пока. Марина чувствовала, что однажды закончится пространство, в котором можно прятать правду. И тогда ей придётся выбирать. Либо сказать Дмитрию Сергеевичу Арсеньеву, что Варвары, с которой он разговаривает, возможно, больше нет. Либо продолжать позволять ему доверять человеку, которого не существует. От этой мысли стало тяжело. Она резко придвинула следующий журнал.

— Работайте.

— Я и работаю.

— Вы смотрите на меня.

— Иногда это тоже работа.

— Тогда смените профессию.

Он наконец улыбнулся. Напряжение чуть ослабло.

После полуночи они обнаружили ещё одну закономерность. Некоторые коммерческие телеграммы передавались не случайно между техническими сигналами, а строго после них. Сначала короткая проверка линии. Потом через десять-пятнадцать минут обычное торговое сообщение. Значит, технический сигнал мог быть не только отдельным кодом. Он мог предупреждать получателя: следующее сообщение нужно читать особым образом.

— Вот почему никто не замечал, — сказала Марина. — Без двух журналов половины системы просто нет.

— Варвара заметила.

— Потому что сравнивала тарифные ведомости.

— Вы говорите о ней с уважением.

Марина задумалась.

— Да.

— Раньше нет.

Он заметил даже это.

— Раньше я её почти не знала.

Ошибка была слишком явной. Марина закрыла глаза.

— Не говорите.

— Что именно?

— То, что собираетесь.

— А что я собирался сказать?

— Что человек обычно знает себя немного лучше.

— Именно.

Она тяжело вздохнула.

— Вы когда-нибудь устаёте быть наблюдательным?

— Сейчас начинаю.

— Прекрасно. Значит, есть надежда.

— Нет. Просто вы даёте слишком много материала.

Марина бросила в него скомканным черновиком. Дмитрий поймал его одной рукой. Они оба замерли. Потом он посмотрел на бумажный комок в ладони.

— Это нападение на должностное лицо.

— У вас есть свидетели?

— Телеграф.

— Он ничего не видел.

— Зато слышал.

— Тогда пусть даст показания.

Дмитрий рассмеялся. На этот раз по-настоящему. Не короткой усмешкой, не едва заметным движением губ. Он откинулся на спинку стула и рассмеялся так неожиданно открыто, что Марина миг просто смотрела.

— Что? — спросил он, успокаиваясь.

— Ничего.

— У вас такое лицо, будто произошло ещё одно преступление.

— Я впервые слышу, как вы смеётесь.

Марина провела пальцем по краю листа, прежде чем продолжить уже спокойнее.

— Уверены?

— Более чем.

— Возможно, вы просто раньше не были достаточно смешной.

— Вот теперь жалею, что бросила только бумагу.

Он снова улыбнулся, и Марина тоже. Впервые с момента, когда она открыла глаза в чужом теле, смех не показался чем-то неправильным. Он не отменял опасность, не упрощал загадку Варвары и не возвращал её домой; просто на короткий миг рядом оказался человек, с которым не требовалось думать только о лжи, обвинении и следующей улике. Оттого этот момент оказался опаснее всех допросов Арсеньева: ей понравилось быть рядом с ним сильнее, чем следовало. Дмитрий взглянул на неё внимательнее.

— Вы всегда такая?

— Какая?

— Будто собираетесь спорить даже с Господом Богом.

Марина задумалась самым серьёзным образом.

— Если аргументы будут слабые.

Он снова засмеялся.

— Варвара Александровна, вы безнадёжны.

— А вы слишком быстро сдаётесь.

— Никогда.

— Вот видите. Мы опять спорим.

— Это вы начали.

— Разумеется. Кто-то же должен поддерживать разговор.

Дмитрий покачал головой.

— Мне жаль ваших прежних поклонников.

Марина подняла бровь.

— С чего вдруг?

— Два отказа.

Она вспомнила, что он уже упоминал станционные слухи.

— Возможно, им повезло.

— Им?

— И мне.

— Почему отказали?

— Вы снова?

Оба слишком устали, чтобы прятать каждую реакцию, и разговор становился опасно честным.

— У нас ночь, исчезнувший вагон пока не найден, неизвестная сеть скупает половину северного уезда, а вы отказываетесь отдыхать. Мне необходимо хоть какое-то развлечение.

— Расскажите о собственных поклонницах.

— Тогда вы уснёте.

— Так много?

— Так мало.

— Не поверю.

Он улыбнулся.

— Почему?

— Вы умеете производить впечатление.

— Хорошее?

Марина хотела ответить привычной насмешкой. Но почему-то не смогла. В полумраке телеграфной комнаты, среди карт, старых журналов и листов с цифрами, Дмитрий выглядел не так, как утром. Тогда она увидела прежде всего опасного следователя. Теперь знала человека, который три года винил себя за исчезнувшего свидетеля. Сына, поссорившегося с матерью, чтобы не дать ей совершить непонятную сделку. Мужчину, который скрывал слишком много и всё же иногда говорил правду именно тогда, когда она была для него невыгодна.

— Сильное, — сказала Марина.

Дмитрий перестал улыбаться.

— Это комплимент?

— Не преувеличивайте.

— Поздно.

Одно слово. Но не рубленое и не случайное. В нём оказалось слишком много. Марина опустила глаза. Перед ней лежала карта с линией, которую они нарисовали карандашом.

— Мы отвлеклись.

— Да.

Он не вернулся к работе.

— Варвара Александровна.

— Что?

— Почему мне всё время кажется, что вы прощаетесь с чем-то, хотя никуда не собираетесь?

Марина медленно подняла голову. Отшутиться не получилось. Этот вопрос оказался слишком близко к правде. Она действительно прощалась. С квартирой, которую никто здесь не видел. С собственным лицом. С работой, существование которой невозможно объяснить. С сорока двумя годами жизни. С именем Марина Воронцова, которое за два дня никто не произнёс вслух. И всё чаще — с надеждой, что утром она просто откроет глаза там, где должна была быть.

— Иногда человек теряет больше, чем видно со стороны, — сказала она.

Дмитрий не сводил с неё глаз.

— Вы кого-то потеряли?

Горло сжалось.

— Возможно.

— «Возможно»?

— Не знаю, увижу ли снова.